Какие сны снятся тому, кто двенадцать лет не получал писем в тюрьме? Какая мудрость таится в книгах, которые никто не прочел? Какие судьбы рушатся на могилах знаменитых композиторов? Какую музыку слышит убийца, какую – безумец, какую – тот, кто больше не хочет или не может быть великим музыкантом? В «Зимнем пути» будут разочарованные пианисты, которые не боятся разочаровать публику, бессердечные мошенники и неисправимые меломаны, киллеры и рогоносцы, одна героическая лошадь, ватиканские функционеры, ускользнувшая любовь, а также Иоганн Себастьян Бах, написавший невозможный «Контрапункт», Франц Шуберт, чей цикл «Зимний путь» пронизывает всю эту книгу от начала до конца, и великий Рембрандт, создавший портрет удивительной судьбы. Амстердам, Вена, Треблинка, Париж и Осло, Каталония и Израиль, Ватикан и Босния; век номер XVII, XX, XXI перемешаны и тем ярче, тем обманчивее мерцают.Жауме Кабре (р. 1947) – крупнейшая звезда каталонской литературы, обладатель многочисленных премий; его книги переведены на десятки языков, их тиражи превышают миллион экземпляров. Его сборник «Зимний путь», получивший престижную каталонскую литературную премию Crítica Serra d'Or (2001), – истории отчаянных, а порой отчаявшихся людей, что во весь голос, или себе под нос, или вообще за кулисами поют каждый свою песню, и все звучит полифоническим каноном, невероятным контрапунктом, поклоном Баху, Шуберту, невозможной музыкой, которую никто, кроме Кабре, не напишет.Впервые на русском!
© А. С. Гребенникова, перевод, 2023
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023 Издательство Иностранка®
Маргариде
Девицы Редерлейн не без мучений продержались до Э 12, так как играл их учитель. Э 15 обратил в бегство двухжилетного франта.
Он крутанул стул, потому что тот оказался низковат. Хотя полчаса назад установил все как положено. Нет-нет, теперь слишком высоко. Да еще пошатывается, представляешь? Черт бы его побрал. Вот так. Не так. Так. Он достал из кармана пиджака платок и вытер потные ладони. А заодно обмахнул платком чистейшую клавиатуру, как будто и она вся взмокла от замешательства. Поправил манжеты. На мне живого места нет. В горле пересохло, весь будто изодран колючками до крови, а сердце только и ждет, чтобы разорваться на куски по множеству причин. Не хочу, чтобы руки дрожали. Справа мертвенный холод зала. Туда он старался больше не глядеть: вдруг он вовсе не обознался, когда, кланяясь, случайно взглянул на человека, сидящего в первом ряду. Без сомнения, он ошибся. В противном случае следовало бы немедленно положить всему конец. Какая-то дама кашлянула. Потом где-то в глубине зала звучно прокашлялся мужчина, и это напомнило ему, насколько огромен концертный зал. Это ничего, справа не происходит ничего, там ничего такого нет. Всего лишь лед, враг, смерть. Стул, на сантиметр назад.
На самом верху, в третьем ярусе, за несколько часов от сцены, неразличимые в полумраке зала, страдали глаза цвета янтаря и меда, ведь уже целых четыре минуты Пере Броз тщился стереть с ладоней страх, и публика битком набитой филармонии, безмолвно следящая за каждым его движением, мало-помалу приходила в волнение.
Пере Броз снова поправил манжеты. Пустота справа влекла его к бессмысленному саморазрушению, но он не поддался. Две большие капли пота скатились со лба и на миг затуманили взгляд, а на галерке глаза цвета янтаря и меда залились слезами сострадания к злополучному Пере, разве они не видят, как он терзается, почему не понимают, что мучают его. Броз снова достал платок и протер глаза. Закрыл лицо руками, изо всех сил стараясь избавиться от странного видения, представшего ему, когда он вышел на поклон, и ничего не приходило ему на ум, одна лишь смерть. Он сделал два глубоких вдоха, и зазвучали таинственные первые аккорды сонаты D 960[2]. По залу пробежал озноб смятения, как так можно, почему он начал с заключительного произведения, когда в программе сказано… Он что, сбрендил, зачем все ставить с ног на голову? а янтарные глаза сосредоточенно внимали сокровенному размышлению о смерти, даже не подозревая, что Вешшеленьи сказал, что в жизни нет ничего более трогательного, чем эта соната, они внимали сокровенному размышлению о смерти, написанному человеком, который привык плакать в си-бемоль мажоре.
