Здесь есть родство с тем чувством возвышенного, что передано на картинах Каспара Давида Фридриха – часто не без намека на тему «суеты сует и томления духа» из Книги Экклезиаста, а это напоминает об «Одиночестве» Майрхофера. Но возвышенное у Фридриха обладает и мрачностью, более близкой к «Зимнему пути» Шуберта. Возьмём, к примеру, «Монаха у моря» (не авторское название), картину, на которой, как считают многие, художник изобразил себя самого и которая первоначально составляла диптих с другой, где Фридрих написал собственную погребальную процессию.
Еще более прямая перекличка существует между «Зимнем путём» и диптихом 1807–08 годов – «Лето» (находится в Мюнхене) и «Зима» (утрачена). На первой на фоне мягкой зелени пейзажа – обнимающаяся пара в роще. Природа принимает любовников в своё лоно, два голубя на вьющемся плюще и два подсолнуха у входа в беседку соответствуют парности персонажей, чьи тела слились в мирной уютной обстановке. Как поется в «Спокойно спи», «Был весел ясный май» (
На картине «Зима», наоборот, все выщербленное, разрушенное, пасмурное, изломанное ветром, в основном одноцветное, насколько можно судить по черно-белой фотографии. На переднем плане карликовая по сравнению с полуобвалившейся стеной, одинокая согнутая фигура пересекает снежную поляну, опираясь на палку:
И этот воображаемый нищий бродяга – репрезентация самого художника. В 1810 году Фридрих нарисовал мелом автопортрет в образе монаха-отшельника с демоническим взглядом: он – человек, работающий в монашеском уединении мастерской, похожей на келью, нигде не дома – даже в своём жилище, «погруженный в себя, замкнутый, трагический эксцентрик, скиталец Чистилища», по словам историка искусства Йозефа Кернера.
Счастливая чета влюблённых на картине «Лето» – персонажи жанровой сценки, они возникают из пейзажа, к которому принадлежат, а общая композиция передает представление о райском блаженстве. Это утраченный мир былого, утраченный для скитальца у Шуберта так же, как для скитальца у Фридриха. Художник, подобно своему персонажу, одиноко ищет что-то среди руин.
Скитальцы Фридриха – не жители пейзажей, в которых изображены, они проходят мимо, вбирая в себя окружающее, но не растворяясь в нем: «Чужим сюда пришёл я, чужим и ухожу».
Люди в пейзаже, по мысли философа Фридриха Вильгельма Йозефа фон Шеллинга, высказанной в «Философии искусства» (1802), должны быть либо «исконными жителями» – подобно нашей паре влюбленных в «Лете», либо «изображаться в качестве чужестранцев, путников»[25], опознаваемых по внешности и даже одежде, чуждым самому ландшафту. Поэтому у Каспара Фридриха появляются бродячие монахи или, тоже часто, до странности хорошо одетые путники, явно занесенные в окружающий пейзаж из какой-то другой, более подходящей им сферы. Самый знаменитый из них, прямо-таки готовый постер для романтических подвижников байроновского или ницшеанского типа, – персонаж «Скитальца над морем тумана» (1818), картины, которая находится в гамбургском Кюнстхалле. Композиция весьма возвышенная, фигура многозначительно героична, но меня всегда занимало, во что скиталец одет. Его наряд, как полагают искусствоведы, это униформа «вольных егерей» (
