Зинаида Серебрякова полностью

Три сына Н. Л. Бенуа (из шести), дяди Серебряковой, также посвятили себя искусству. Старший — Альберт Николаевич — стал выдающимся акварелистом, Леонтий Николаевич — крупным архитектором, строителем многих определяющих облик Петербурга зданий, ректором и профессором (до смерти в 1930 году) Академии художеств.

А младший сын — «Вениамин» семьи, «Шуренька», «дядя Шура» для Зинаиды Евгеньевны — Александр Николаевич Бенуа — крупнейший деятель и «строитель» русского искусства Серебряного века, то есть двух предреволюционных десятилетий, идейный руководитель объединения «Мир искусства», виднейший историк и блестящий критик искусства, определявший во многом, особенно в 1900–1910-е годы, «взгляды эпохи», тончайший живописец, график и театральный художник, один из вдохновителей «Русских сезонов» С. П. Дягилева, активнейший участник восстановления и формирования музеев и театров в первые годы после революции, а также прекрасный литератор, автор мемуаров «Мои воспоминания», бесценных для понимания всей сложности событий и явлений конца XIX — начала XX века.

И несмотря на то, что в своих мемуарах А. Бенуа с большой осмотрительностью оценивает свою роль в художественном становлении Зинаиды Серебряковой, его значение в ее жизни — человека и живописца — огромно, к чему придется не раз возвращаться. Позволю себе привести отрывки из мемуаров Бенуа, посвященных его младшей племяннице. Рассказывая о своей сестре Екатерине Николаевне, ее муже, крупном скульпторе Евгении Александровиче Лансере, двух старших их сыновьях — и братьях Зинаиды Евгеньевны — Евгении Евгеньевиче, виднейшем живописце и графике, Николае Евгеньевиче, талантливом архитекторе, Бенуа пишет: «Но не только этими двумя членами семьи Лансере обогатилось русское искусство (Бенуа имеет в виду искусство уже XX века; несколькими страницами ранее он с огромным уважением говорит о таланте их отца Е. А. Лансере, творчество которого целиком принадлежит XIX веку. — А. Р.): младшая из дочерей Кати — Зина оказалась обладательницей совершенно исключительного дара. Однако ее я уже не имею права считать своей ученицей. Прибыв к нам в младенческом возрасте (двух лет), она росла с сестрами, как-то „вдали от моего кабинета“, где происходили наши собеседования и всякие наши затеи с Женей, с Колей (Лансере. — А. Р.) и с моими друзьями.

Росла Зина к тому же болезненным и довольно нелюдимым ребенком, в чем она напоминала отца и вовсе не напоминала матери, ни братьев и сестер, которые все отличались веселым и общительным нравом. И все же несомненно, что Зина была взращена той атмосферой, которая вообще царила в нашем доме и настоящими творцами которой были наши родители — ее дед и ее бабушка. Впрочем, отголоски того, что происходило или что „назревало“ у дяди Шуры в кабинете и куда она изредка заглядывала, должны были доходить и до нее, будить ее любопытство.

Во всяком случае, когда двадцать лет спустя описываемого времени Зинаида Серебрякова неожиданно для всех предстала уже готовой художницей, она оказалась „одного с нами лагеря, одних направлений и вкуса“, и ее причисление к группе „Мир искусства“ произошло само собой. Нам же, художникам „Мира искусства“, было лестно получить в свои ряды еще один и столь пленительный талант»^[4].