И тут произошло необычное: «толи» переглянулись и, вскочив со своих мест, стали душить нас, а в заключение, как бы на память, у каждого из нас оторвали воротники рубашек и вылили за шиворот по полной кружке пива. Двуносый, когда ему выливали, зачем-то хлопал себя по бедрам и подпрыгивал. А когда «толи» оставили нас на полу и не торопясь вышли на улицу, он бросился за ними. Что уж он говорил — не знаю, но вернулся расстроенным. Оказывается, в представлении «крезов» (тем более приезжих) мой словесный портрет выдающегося поэта современности не совпал с реальным. Двуносый Христом Богом просил, чтобы никогда больше я не приходил на торг стихами в черном костюме с зеленым отливом.
— Только в крылатке, только в крылатке! — заклинал он столь рьяно, что между нами даже возникла ссора.
— Зачем мне деньги? Зачем, если я живу как нищий, только что не под забором?!
Двуносый пообещал, что подыщет мне приватизированную квартиру. Дескать, действительно, пора мне жить по-человечески, но единственное условие — где бы я ни жил и как бы я ни жил, а на торги стихами должен приходить в крылатке. Его заинтересованность была понятна — пятнадцать процентов за посредничество иногда составляли довольно-таки кругленькую сумму. Если верить его словам, однажды оброненным, она равнялась двухнедельному доходу за пиво.
Впрочем, мои претензии («Зачем мне деньги?») были несостоятельны. Я отлично знал, что деньги нужны для Розочки. И вообще вся эта моя странная жизнь осуществлялась не более чем по ее наказу.
На следующий день на встречу с «толями» я пришел в крылатке. Разумеется, я знал — «Не искушай Господа Бога твоего». Но когда вошел и увидел, что криминальные элементы, точно участники Ялтинской конференции, встретили меня, как Верховного, аплодисментами, стоя, захотелось отомстить за вчерашнее, особенно «Уинстону Леонарду Спенсеру», который своим толстым задом порядком намял мои бока. Любому другому можно было бы и простить, но «Уинстону», лауреату Нобелевской премии по литературе, — никогда!.. Я доставал из папки самые неудачные стихи, но подавал их с таким апломбом, словно это были произведения светоча всего прогрессивного человечества. Я наворачивал на стихи такие сумасшедшие цены, что порою сам пугался. Однако все прошло без сучка, без задоринки — «Уинстон» тяжко крякал, но платил… и даже оставил на столе пять долларов чаевых.
В тот день Двуносый заработал пятьсот долларов, а я — около трех тысяч. Но я не понимал цены деньгам.
Однажды, отправляя деньги маме, заполнил извещение на пять тысяч рублей (тогда это составляло около ста долларов). Каково же было мое удивление, когда извещение не приняли, сославшись на запрет правительства — нельзя посылать более пятисот рублей. Господи, неужели я такой благосостоятельный?! Знала бы об этом Розочка!.. Чтобы поблагодарить Всевышнего, зашел в нашу действующую церковь апостола Филиппа и поставил перед всеми иконами самые дорогие, самые красивые свечи — с золотой спиралью. (Я не знал, что они венчальные, для меня было главным, что они — дорогие.)
Выйдя из церкви, подозвал нищих, чтобы подать милостыню. Один из самых убогих подгребся на каких-то палках вместо костылей — лицо женское, борода три волосины, а глаза голубые, ясные, как у младенца. (Остальные Божии люди застыли в некотором отдалении.)
— Чего тебе надобно, женишок?
Увидев мое удивление, он лукаво рассмеялся. Оказывается, подсмотрел, что перед всеми иконами я зажег венчальные свечи.
— Свадьба у тебя с небесами, — сказал он загадочно, и то первое, отталкивающее впечатление от его бабского лица прошло.
— Я хочу всем вам дать денег, — сказал я и протянул ему две сторублевки.
Лицо его сморщилось, заслезилось, словно бы вдруг я обидел его.
— А кто ты такой, может, деньги-то своровал, женишок, и через нас откупиться хочешь?
Почему он так сказал? Бог весть! Но другие нищие уже окружили нас, стали высказывать свое недовольство хромоногим, мол, что привередничаешь, бери, пока дают. Но он, не обращая внимания, продолжал смотреть на меня своими ясными младенческими глазами. Я тоже не оторвал взгляда, между нами словно мосток из души в душу наладился. Такого со мной еще никогда не случалось. Я и в прежние времена не очень-то любил врать, хотя приходилось, конечно. А тут такая радость охватила, что не надо врать. И я сказал, что я — поэт, и пояснил, чтобы понятней было:
— Стихи складываю, куплеты… И деньги не своровал, а стихами заработал. Хотел матери их послать, но не получилось.
Лицо его разгладилось, хромоногий радостно воссиял:
— Новый Пушкин!
Его утверждение развеселило. Вспомнилось литературное объединение, в котором за нового Пушкина надо было непременно платить мне наличными, а теперь, наоборот, я сам жаждал заплатить.
