Мне стало до того хорошо от понимания, что и я, какой ни есть, храню в себе Божий лик, что невольно вслух засмеялся и вынужден был покинуть лавочку. Две старухи, мирно разговаривавшие, вдруг умолкли и стали опасливо оглядываться на меня. Чувствуя спиной их подозрительные взгляды, шагнул в радугу, а вышел — как из-под душа. Ни о каких стихах не могло быть и речи. Чтобы подсохнуть, решил сразу не заходить в редакцию, а немного погулять возле ДВГ и по чистой случайности выбрал отмостку под окнами библиотеки. Выбор оказался неудачным. Из окна второго этажа высунулись два коротко стриженных атлета и приказали, чтобы не маячил под окнами. Безапелляционность озадачила.
— А вы, собственно, кто такие — представьтесь, — как можно учтивее сказал я.
— Если мы представимся, — ответил черноголовый, — то ты уж точно костей не соберешь. Ты понял, ханурик?
Не дожидаясь моего ответа, приказал белобрысому, чтобы тот спустился и навшивал «мокрой курице». Белобрысый довольно-таки умело циркнул слюной сквозь зубы, с расчетом попасть в меня, и лениво, будто мы уже полдня разговаривали, сказал:
— Ханурик, ты слышал? Отвали, а то по стене размажу.
Боже, у меня не укладывалось в голове, чтобы так вызывающе грубо разговаривали со мной не где-нибудь, а в ДВГ, в его интеллектуальном центре, лучшей библиотеке города. Мелькнуло — может, сантехники из уголовников?! Вполне, книги очень даже дефицитный товар…
Решение созрело молниеносно — дойти до ближайшей телефонной будки и позвонить куда следует.
Между тем белобрысый продолжал:
— Ханурик, даю десять секунд на размышление.
Он исчез, и тут же из соседнего окна, стуча разматывающимися ступеньками, вывалился штормтрап. Самый настоящий, корабельный — лини из промасленной пеньки.
Выглянул черноголовый. Не отрывая взгляда от часов, напомнил:
— Ханурик, осталось три секунды!
Никогда в жизни, ни до, ни после, я не испытывал столь сильного раздражения на прозвище. Взяв первый попавшийся под руку обломок кирпича, сказал, что всякому, кто попытается слезть, еще на трапе расшибу голову.
Я отбежал от отмостки и на всякий случай стал под деревом.
На этот раз из соседнего окна высунулись сразу четыре головы. Я был удивлен до крайности, потому что в одной из них узнал нашего редактора. Он тоже узнал меня.
— Митя, это ты, что ли?!
Я вышел из-под дерева и бросил обломок кирпича под ноги. Я не знал, что и подумать.
Редактор подошел к окну, у которого стоял черноголовый, и они вполголоса стали горячо что-то обсуждать. Потом редактор выглянул и сказал, чтобы я залезал. Я засомневался — уж не заодно ли он с «сантехниками»? Но редактор, уловив сомнения, успокоил:
— Залазь, никто тебя не тронет.
— Зачем же по трапу, если гораздо проще зайти через двери? — спросил я.
Он почему-то сразу разозлился и даже прикрикнул, чтобы не разглагольствовал, не собирал вокруг себя ротозеев. Его поведение выглядело более чем подозрительным. Теряясь в догадках, я умышленно затягивал время.
Белобрысый, равнодушно нависавший над трапом, вдруг спросил:
— Слушай, откуда ты взялся?
Он повернул голову в сторону окна, из которого выглядывал редактор:
— А что… может, эта мокрая курица в самом деле лазутчик от гэкачепистов?
Редактор, скрывшись, что-то ответил, я не расслышал — в библиотеке дружно засмеялись.
— Эй ты, поэт… летописец… поэт-летописец, давай залазь, а то выберем трап!
Сверху посыпались не то веселые угрозы, не то приглашения, но трап рывками действительно стал подниматься.
— Постойте! А-а, была не была, — сказал я и ухватился за трап.
Моя внезапная решительность вызвала веселое одобрение. Я не столько поднимался по трапу, сколько меня втягивали вместе с ним.
У окна, когда влезал на подоконник, меня поддерживали с десяток дружеских рук и чуть было не уронили на отмостку.
— Если хотите что-нибудь провалить — поручите комсомолу, — резюмировал я, чем вызвал какой-то чересчур радостный смех.
И неудивительно, большинство молодых людей (я насчитал их с дюжину) представляло собою цвет Н-ского комсомола. Во всяком случае, в черноголовом и белобрысом (в обычном ракурсе) сразу узнал заведующего отделом рабочей и сельской молодежи и его зама. Они, конечно, меня не узнали (да и кто я для них?!), зато обратили внимание, что я в ботинках без носков. Черноголовый задрал мне штаны и попросил, чтобы я постоял в таком положении на подоконнике. Он юркнул за стеллаж и через секунду вынырнул с телекамерой. Снимая мои ноги, комментировал:
— Нельзя делать революцию в белых перчатках (оных может не оказаться). Демократическую революцию должно делать в белых носках, ибо чуть-чуть воображения, и всякий босяк — архиреволюционер! Однако перед нами не всякий — нет. Поступило срочное распоряжение из-под стола: за выдающиеся заслуги в области культпросвета премировать будущего буржуина двумя парами белых носков.
Мне действительно всучили две пары белых носков, после чего под жидкие аплодисменты пригласили пройти в вестибюль — подкрепиться.
— Пришло время ланча, а для кого-то линча, — шутили за моей спиной.
