Розочка появилась неожиданно, где-то минут за пять до назначенного времени. И совсем не с той стороны, с которой ждал, не со стороны метро. Она появилась со стороны телеграфа (может, разговаривала по междугородному?). Во всяком случае, я стоял к ней почти спиной, когда вдруг услышал музыку энергичный и в то же время раздумчивый перебор струн, очень похожий на тот, каким сопровождал свое последнее выступление в МГУ Владимир Семенович Высоцкий (переберет струны и задумается — что же еще исполнить?). Так и здесь, кто-то неторопливо перебрал струны и призадумался. Да-да, призадумался, а я, как сводный духовой оркестр, круто повернулся на сто восемьдесят градусов и каким-то внезапным внутренним взором, нет-нет, не увидел, а скорее почувствовал, как музыканты придвинули мундштуки к губам и заиграли туш. Это длилось секунду, а может, долю секунды, но я уже точно знал, что девушка, идущая со стороны телеграфа, — Розочка.
На ней была такая же, как моя, крылатка и из такого же, как у меня, байкового одеяла. Я даже разглядел на груди три застиранных полосы непонятного цвета (примечательная деталь для всех общежитских одеял).
Музыку — отрезало. Я почувствовал, как подкатил комок к горлу и глаза отяжелели. Моя Розочка — в гайдаровской крылатке?! А как же английское белье?! А как же мать Розария Российская?! Господи, только не это, пусть у нее все будет лучше, чем у меня! Впрочем, для матери Терезы одежды внешние не имели никакого значения…
Опять музыка. Розочка увидела меня, нервно передернула плечами, наклонила голову и закрыла рукой левый глаз и всю щеку, впечатление — что она чего-то застеснялась. А музыка струн все длилась и длилась!.. «Розочка, даю слово, что ты будешь ходить в кожаном пальто с воротником из ламы!» мысленно вскричал я и бросился ей навстречу.
Розочка меня не узнала — я ошибся, решив, что она меня увидела. Когда я спешил навстречу, она исподлобья посматривала одним правым глазом то на меня, то на мой пакет. Она даже посторонилась, чтобы не столкнуться со мной.
— Розочка! — окликнул я ее и остановился.
Она тоже остановилась, в удивлении всплеснула руками — я увидел темно-синий с вишневым подтеком фингал под левым глазом. Он казался каким-то дополнительным уродливым оком.
Музыка стала затихать, то есть я остановился, а сводный духовой оркестр продолжал маршировать в прежнем направлении, унося за собой музыку.
— Митя, это ты?! — Розочка шагнула ко мне. — Неужели это ты?!
Я обнял ее (конечно, крепко, конечно, истосковавшись!).
— Лицо!.. — взмолилась она и стала хлопать меня по спине. Сумасшедший, отпусти! Давай хоть уйдем с тротуара…
Голос ее угас, мы чуть не задохнулись — я поцеловал ее так, как она учила, втянув губы в губы.
— Сумасшедший, — опять вскрикнула Розочка, но не обидно, а, узнав свою школу, даже несколько самодовольно.
Я осмелел окончательно (почувствовал себя большим, сильным) и потребовал, чтобы она немедленно сказала мне, кто, где и когда поставил ей фингал.
— А-а, это еще во время моего первого привода, — ответила Розочка и попросила меня не огорчаться, потому что с фингалом ей повезло, милиционеры испугались за свои шкуры и не подвергли ее задержанию, как некоторых.
— Господи, какому задержанию?! — ужаснулся я, но Розочка уже рассердилась, потянула меня за рукав к метро.
Впрочем, мы минули метро, прошли по какому-то переулку и оказались на улице Огородная слобода. Стараясь смягчить Розочку, ее рассерженное молчание, я сказал, что о подобной Москве ничего не знал и не ведал, какая все-таки большая Москва, не город, а целое государство!
Розочка промолчала. Тогда я напрямую заявил, что поднять руку на человека, красивую женщину, наконец, — это по меньшей мере просто постыдно!.. Разумеется, я старался реабилитироваться в ее глазах.
Она остановилась, стала шарить под крылаткой. Кстати, крылатка была много лучше моей, края подвернуты и прострочены самой настоящей машинкой, ее вполне можно было бы принять за фабричную, если бы не овальный штамп на плече с надписью черной несмывающейся тушью: «Бабушкинский район, больница No…» Номера не было, вместо него — беловатое пятно, оставшееся от вытравливания.
Розочка вынула просторную серую кепку-восьмиклинку с маленьким, едва заметным козырьком. Натянула ее набок, на фингал, теперь только правый темно-синий глаз весело светился из-под козырька.
— Ну как одежка, похожа я на свою цель?! Имей в виду, что мать Тереза начинала даже не с медсестры, а с самой простой нянечки.
Видит Бог, при всей своей фантазии я не мог представить мать Терезу в кепке. В накидке — пожалуйста, а вот чтобы в кепке и накидке — ни в коем случае.
— Ты знаешь, Розочка, — сказал я виновато, — ты все же больше похожа на английскую принцессу Диану.
Почему так сказал, и сам не знаю. Я действительно видел фотографии в каком-то журнале мод: «Под принцессу Ди». Топ-модель рекламировала головные уборы, в том числе и очень просторную кепку. И что хорошо запомнилось — она была не в крылатке или какой-нибудь накидке, она была в пляжном костюме, стилизованном под матроску.
