После этого дело пошло. Мы разучили всевозможные прыжки, бег по кругу, попробовали вместе спеть «В лесу родилась ёлочка» – я немузыкально имитировал пение (ну не дано мне это искусство), а она наоборот, весьма мелодично подвывала. Из озорства Зюзя, по собственной инициативе, принялась имитировать так любимых ею ёжиков – топорщила шерсть на загривке и громко фыркала. Получалось действительно весело. Но самое удовольствие от процесса началось, когда я взял в руки палку и бросил подальше, а затем попросил принести мне обратно. Доберман словно с цепи сорвалась. Раз за разом, повизгивая от нетерпения, она требовала бросить её подальше и пыталась поймать на лету. Два раза даже получилось. Да, был бы тут мячик или тарелка фрисби – ловила бы, наверное, в девяти случаях из десятка. Но ей было всё равно на такие мелочи, Зюзя просто играла. Явно детство вспомнила, теперь отрывается…
День закончился внезапно и я осознал, что сегодня мы уже никуда не пойдём. Не скажу, что сильно этому расстроился, полученные результаты серьёзно перекрывали любое недовольство от задержки. Наступило время ужина, вот только с самим ужином была беда. Добычей еды мы сегодня озаботиться попросту забыли, а значит в дело пойдёт последняя банка тушёнки.
Разведя костёр на вчерашнем месте, я принёс из дома неподалёку кастрюлю, нашёл полуразрушенный колодец и набрал немного воды. Как следует прокипятив, не хватало ещё ночь со спущенными штанами в позе орла провести, засыпал туда предусмотрительно прихваченную в фортике пшеничную труху и, попозже, высыпал туда же тушёнку. Получилось и много, и вкусно. Наелись от пуза, после чего разбрелись по облюбованным спальным местам. Уже находясь в приятной, сытой полудрёме, подумалось – глупо же я буду выглядеть перед людьми со своими «спасибо», «пожалуйста» на представлении. А с другой стороны, конкурентов у меня точно нет, пусть думают, что это фишка такая, забавная…
Новое утро встретило нас прекрасной погодой, пением птиц и запахом цветущих трав. Около получаса после пробуждения даже не вставал, а просто лежал, слушал, смотрел в приоткрытую дверь чердака. Наслаждался, одним словом. Понежившись вволю, спустился, по-быстрому совершил утренние обязательные действия по поддержанию человеческого облика, поздоровался с будущей звездой мировых арен и подмостков, споро собрался, и мы снова пошли по старой, исчезающей под натиском природы, дороге.
За следующие четыре дня путешествия ровным счётом ничего не произошло. Ели, пили, охотились, копались в заброшенных домах, беседовали. Понемногу мыслеречь Зюзи начинала становиться более связной, сказывалась практика общения. И море вопросов обо всём на свете – как у маленького ребёнка-почемучки. Я отвечал честно и спрашивал сам. К счастью, в разговорах почти удалось избежать скользкой темы противостояния людей и животных. Доберман узнала об этом ещё от Караваева и относилась к данной, непростой во всех отношениях теме, философски. Хорошие – это хорошие, плохие – это плохие. Без разницы, на кого они похожи и сколько лап имеют.
Около полудня из-за очередного поворота показались первые признаки обжитых мест. На уцелевшем непонятно как билборде, стоящем у обочины, красовалась совсем не старая надпись масляной краской:
Округ г. Фоминска.
Всем путникам за 300м до поста разрядить оружие, направить стволы в землю и подходить по одному с поднятыми вверх руками. Любое нарушение карается смертью без суда и следствия. Подумай, надо ли тебе идти дальше?
Ого! По-взрослому заявили! Это, наверное, тот самый Фоминск, о котором упоминала Елена, земля ей стекловатой.
Я подозвал Зюзю и попросил дождаться меня здесь, пообещав до вечера вернуться. Как и ожидалось, объяснений избежать не удалось. Пришлось разъяснить ей смысл надписи, напомнить о вражде между двуногими и её четырёхлапыми собратьями, а потом ещё раз пообещать не бросать в одиночестве. Еле уговорил.
Примерно метров через четыреста показался пост. Шлагбаум, небольшой бревенчатый сруб у дороги с узенькими окошками-бойницами, караульная вышка с поднятым над ней белым флагом. На вышке был человек, разглядывающий меня через какую-то бликующую от лучей оптику, из далека не видно. Буду надеяться, что не через винтовочную.
У первого знака «STOP», расположенного как раз на указанном в надписи расстоянии, я остановился, демонстративно разрядил ружьё и повесил, как предписывалось, на плечо стволом вниз. С арбалетом было проще, он и так всю дорогу смотрел с моей груди на землю. Осмотрелся – не забыл ли чего, поднял руки и продолжил путь.
Когда до шлагбаума оставалось метров сто пятьдесят, появился второй запрещающий движение знак и рядом надпись, сделанная на каком-то жестяном щите:
