От таких известий настроение поднялось у всех, особенно у маленькой разведчицы. Ей очень хотелось повидаться со своими разумными друзьями, живущими в окрестностях, и первой проведать Мурку.
– Да ладно, дойдём мы без тебя, беги! Заодно и осмотришься. Только осторожно! – расположившись на ночлег, отпустил я Росю, чем снискал молчаливое одобрение добермана.
Ту как ветром сдуло, даже на ужин не осталась.
– Она не пришла, – недовольно заметила Зюзя, шумно втягивая носом воздух. – Она хотела нас встретить тут. Так сказала вчера.
– Да мало ли, почему задержалась. Может, устала и спит где-нибудь под кустом.
– Днём? Когда её ждут? – скептически уточнила моя спутница, и я не нашелся, что ответить. – Нет. Я не верю.
Места вокруг были насквозь знакомые. До базы оставалось километров семнадцать; до мёртвого посёлка, откуда меня, казалось, целую жизнь назад увезли на УАЗике в Фоминск, немного меньше – километров пять. Вроде как уже и дома...
– Ну давай подождём...
– Зачем? Я слышу, где она шла. Пойдём за ней и всё узнаем...
...Мы нашли Росю у одного из поселковых домов, рядом с распахнутой входной дверью в подъезд. Мёртвую...
Она умерла не сразу. Кровавый след из полутёмного подъезда тянулся наружу по старому, щербатому бетонному полу от самых ступенек. Около полутора метров проползла, прежде чем уйти на радугу. Вроде бы и маленькое расстояние — два моих нешироких шага, а для неё самый тяжёлый путь длиной до конца жизни.
Обмякшая, беззащитная, Рося лежала тельцем на улице, а непривычно спокойный, точно не её хвостик — на порожке входа в дом. Подъездная дверь не закрылась — упёрлась своим бездушным, холодным углом в бок разумной, словно не хотела выпускать раненую к последним в её жизни солнечным лучам.
Присел, приложил руку к собачьей головке — холодная. Наверное, в этом не было такой уж большой необходимости — кровь успела местами подсохнуть, да и характер ран, и посеревшая от пыли шерсть, и тяжело гудящие, вездесущие мухи, деловито суетящиеся вокруг, указывали на то, что больше ей никогда не охотиться в этом мире. Но я не мог не убедиться в случившемся. Не хотел довольствоваться очевидным, должен был сам, своими руками лишний раз проверить, пощупать, поискать в своей неразговорчивой подруге остатки жизни.
Не нашёл.
С головы перенёс руку на холку, с холки — живот. Каждый контакт отдавался обжигающим холодом в моей душе.
Нет её больше. Всё.
– Она мертва, – скорее для себя, чем для Зюзи проговорил я. – Остыла.
На добермана старался не смотреть. Боялся. Боялся до жути, до одури, до холодного пота под рубахой увидеть в её глазах нечто... сам не знаю, что.
– Кто её убил?
Ни «как», ни «зачем», ни «почему»...
Кто?
Хороший вопрос. Точный, отметающий лишнее. А я себя стеклом ощущаю. Простым, прозрачным стеклом, через которое видно и ту, и эту сторону, смотря откуда глядеть. И вот ему хочется выразить эмоции, отреагировать на происходящее, но оно не может. Знает, если дёрнется — разлетится на острые осколки и никогда не восстановится. И неважно, что каждый осколок — это тоже стекло, через которое так же можно любоваться миром и кривлять забавные рожицы, веселя... некого уже веселить. В прошлом остались такие забавы. Оно больше никогда не будет целым. Навсегда останется битым, опасным, норовящим за новое, никчёмное состояние порезать в отместку своей острой кромкой любого, кто прикоснётся. Потом — недовольные люди, ведро, помойка...
Потому и держатся стёкла изо всех сил, не хотят биться.
С нами – не мёртвыми – сложнее, мы уже разбились. В первый раз — у погребального костра неподалёку отсюда, напополам. Не сдались, сделали вид, что мы крепкие, надёжные, готовые вытерпеть и не такое. Думали, что получилось себя обмануть. И вот — снова напополам. Четвертушка от нас осталась. Мелкая, слабая, незаметная.
Что дальше?..
Заплакать бы, да слёз в себе найти не могу. Жмурюсь, щурюсь от нестерпимой рези в глазу, в горле образовался сухой, не дающий дышать комок. Его глотаешь, глотаешь... и не можешь протолкнуть в себя.
Мало воздуха.
Разумная ждала, не тормошила. Я слышал её дыхание, чувствовал её боль.
Но надо ответить.
— Сейчас посмотрю, -- кое-как протолкнул слова наружу. – Подожди...
Неуверенно, будто делаю что-то постыдное, предающее маленькую разумную, заставил себя сконцентрироваться на ранах Роси. Одна большая, глубокая, в палец шириной, начинающаяся под нижней челюстью и идущая по шее наискосок и другая, поменьше, в спине, немного левее позвоночника. Третья, больше похожая на царапину, вытянулась от крестца по левому бедру. Голова осталась цела, за исключением ушей. От перепада давления при взрыве из них выступила кровь.
Края у всех повреждений рваные, незнакомые. Не дробь, не картечь, не зубы. О пуле или самопальных зарядах с рубленым железом и говорить нечего. Не знаю, с чем сравнить... Единственное, что я могу с относительной уверенностью сказать – умерла наша разведчица от потери крови. Под шеей изрядная лужица натекла. Потемневшая, с вкраплениями шерстинок и успевшая подзапылиться.
