Но на постое в Сантьяго-де-Компостеле пилигримы вновь ели хлеб ржаной и на обратном пути начинали чувствовать себя хуже. Это их не удивляло — ведь они удалялись от святых мест. И сегодня Галисия осталась единственным местом в Испании, где традиционно пекут ржаной хлеб. Некоторые паломники сворачивали на юг и старались остаться в более сытной Испании. У тех же, кто возвращался домой и продолжал там питаться черным хлебом, спустя несколько лет болезнь снова проявлялась (вне сомнения, в качестве наказания за вновь совершенные грехи). И несчастные вынуждены были, если у них еще оставались деньги, опять пускаться в путешествие по святому Пути, чтобы снова излечиться или сгинуть по дороге. Конвейер смерти по поставке новых паломников работал бесперебойно, обогащая орден антонитов и пополняя казну папства.
Немецким врачам также удалось определить примерный круг растений, использовавшихся антонитами для лечения. Не забыли они и мандрагору, нашли ее на картинах Босха, упоминают, что мандрагора использовалась как анестетик при операциях, отмечают, что ампутированная нога на «Искушении св. Антония» демонстрирует беспомощность св. Антония перед эрготизмом. Параллельно врачи задались вопросом, являются ли апокалиптические картины Босха и Брейгеля отражением эффекта действия алкалоидов спорыньи:
Эта очень привлекательная гипотеза серьезно подтверждается сравнением клинических признаков опьянения спорыньей с массовыми галлюцинациями в древнегреческом Элевсине после потребления психотропной смеси (aira) из Claviceps paspali, другого типа спорыньи, что позволяло людям проводить инициацию в Великой Мистерии Деметры. Нельзя отрицать, что психотропное воздействие наркотиков могло бы объяснить основу многих сугубо сюрреалистичных картин, таких как «Страшный суд», «Сад земных наслаждений» и «Искушение святого Антония» (Босх, около 1500)[109].
Особое место в отображении заболевания и его симптомов занимает Маттиас Готхардт Нитхардт (1480–1528), известный под именем Грюневальда. Вполне реалистичный живописец, которого обычно считают мистическим, не осознавая естественных и наглядных истоков его творчества. Современник Дюрера и Рафаэля, художник долго жил в Изенхеймской больнице антонитов, которая позже будет уничтожена во время Великой Французской революции.
Грюневальд, вероятно, часто наблюдал здесь оба проявления эрготизма: с гангреной (более типичный для Франции) или с конвульсиями, бредом, зрительными галлюцинациями и апатией (в основном отмеченный в Германии как Kriebelkrankheit)[110].
В госпитале антонитов Нитхардт создал свое лучшее произведение — знаменитый Изенхеймский алтарь, представляющий нам «священный огонь» глазами современника и очевидца. Христос на этом алтаре — не мистика и не аллегория, а «фотография» жертвы эрготизма. Заломанные пальцы Марии Магдалины — это не просто выражение отчаяния, как думают почти все искусствоведы.
— А на эту картину я люблю смотреть! — пробормотал, помолчав, Рогожин.
— На эту картину! — вскричал вдруг князь, под впечатлением внезапной мысли, — на эту картину! Да от этой картины у иного вера может пропасть!
— Пропадает и то, — неожиданно подтвердил вдруг Рогожин.