— А кто их выбирал? — несчастным голосом спросила Нина.
— Филипп. Он разбирается в красивых бирюльках. И четко понимает, чего хотят женщины!
Нина не смогла сдержать злорадной улыбки. Так Софи и надо!
Когда они прилетели в Москву, выяснилось, что Софи уже ничего не надо.
… Аркадий купил для нее браслет — широкий, но изящный, ажурный, усыпанный многоцветьем великолепно ограненных, сверкающих сапфиров, рубинов, изумрудов и топазов. Мишель, радостно оживленный в предчувствии охоты, открыл футляр, где на черном бархатном ложе сверкало и переливалось творение флорентийских ювелиров, кивнул, закрыл и небрежно сунул в карман. А Нина подумала, что зря она, наверное, всю жизнь проявляла равнодушие к украшениям и прочим женским штучкам. Потому что они бывают вон какие необычные и красивые. Настолько красивые, что само по себе обладание такой может сделать женщину счастливой. Даже Нину. Даже если эту вещь преподнесет ей не Мишель, а кто-то другой. Даже если она сама себе купит такое украшение. Но, конечно же, если дарит мужчина, чувствуешь себя совершенно иначе. Чувствуешь себя — драгоценностью, достойной драгоценностей. Наверное. Нина точно не знала, ей никто никогда такого не дарил. А из рук Мишеля она была бы счастлива принять даже запыленный одуванчик… Лишь бы он сам сорвал этот одуванчик — для нее. Только Мишель не из тех, кто дарит девушкам романтичные, но не имеющие материальной ценности одуванчики. И, конечно, он не из тех, кто проявляет интерес к таким девушкам, как Нина. Он любит роскошь и качество во всем. А Нина не относится к разряду роскошных женщин.
Их встречали два Стража, Федор Бутов и Арсений Козырев. Оба — из числа особо приближенных к Князю, при жизни — профессиональные вояки. Жизнь Федора оборвалась в тысяча девятьсот пятнадцатом, а Арсения — на сто лет раньше. Обоих обратили специально для того, чтобы сделать из них Стражей.
— Давайте заскочим на минутку к моей девочке, — сказал Мишель, усаживаясь в автомобиль. — Отдам подарок и объясню, что несколько дней буду занят.
И Стражи, и шофер, видимо, были осведомлены, кто это — «его девочка». Адреса никто не спросил.
Нина смотрела на пролетающие мимо машины вывески и окна и молча злилась.
Злилась она, когда машина притормозила у дореволюционного многоквартирного дома, где, видимо, и жила Софи Протасова.
Злилась, когда Мишель ушел…
Злилась и смотрела на окна.
Интересно, которые — окна квартиры Софи? Может, вон те, сияющие теплым янтарным светом?
И что, интересно, будет, если сейчас сквозь полупрозрачные занавески она увидит два черных силуэта, Мишеля и Софи, слившихся в поцелуе? Она сдержится? Или заплачет?
Нина почти семьдесят лет просидела в архиве Корфа. Она не умеет скрывать чувства. Наверное, у нее все на лице написано. И оба Стража, присланные Князем, все прекрасно понимают.
Когда Мишель вышел из подъезда, Нина сначала ничего не поняла. Только порадовалась, что он так быстро. Но Мишель подошел к машине, и она увидела, что он страшно, смертельно бледен. И лицо у него заострилось так, словно он несколько дней голодал. Или потерял много крови. Сейчас он, как никогда прежде, походил на мертвеца. Ожившего мертвеца.
А потом Нина увидела пыль на его руках и на белом шарфе. Мелкую буроватую пыль, которую, раз увидев, уже ни с чем никогда не спутаешь…
— Софи убили, — неживым голосом сказал Мишель Стражам. — Надо подняться, осмотреть квартиру.
Оба стража и Нина уже выскочили из автомобиля и стояли рядом с ним.
Нина не помнила, как она открыла дверцу машины, как ступила на асфальт. Она схватила Мишеля за рукав, не то цепляясь за него, не то пытаясь поддержать, а может — просто прикоснуться к нему… Он дернулся, стряхивая ее руку. Но тут же опомнился и улыбнулся кривой, жалкой улыбкой:
— Я главный подозреваемый, без базара.
— Не дури, — сказал Федор.
— Тебе незачем, — пробасил Арсений, — ты любил ее.
— Я застал ее с хахалем и загасил обоих.
— Правда? — испугался Арсений.
— Он шутит. Это стресс, — ответил Федор. — Если б это был он, то сейчас бы прикидывался, будто Софи жива, и все в порядке. Потому что мы поднимемся и увидим, скольких вампиров там убили. От двоих остается праха в два раза больше, чем от одного.
— Да, прах… Если бы только прах, — пробормотал Мишель, глядя на свои ладони.
Прах был рассыпан по постели, среди розовых простыней, в складках нежнейшей шелковый ночной рубашки — тоже розовой, прозрачной, как лепесток, явно старинной, мягкой и дорогой. А помимо праха, там были еще кости. И остро заточенный деревянный кол, прорвавший розовый шелк насквозь.
Софи пронзили колом и отрубили ей голову.
Черепа на кровати не нашлось. Его обнаружил Федор: череп валялся возле ножки туалетного столика, уставленного батареями флаконов. И по-настоящему ужасно было то, что возле черепа спутанной паклей лежали волосы Софи.
