Вот только когда фон Грюнинген, рассерженный вынужденным бездействием, отсутствием вестей от направленного в Новгород посольства и разложением войска (а также пропажей нескольких отрядов крестоносцев, рыскающих по округе в поисках еды), отправил брата Германа за русами-посланниками (последней каплей стало то, что враг напал на ближний дозор!), никто не явился на его зов. А второй, уже более сильный конвой, обнаружил лишь тела вероломно убитых рыцаря и посланных с ним сержантов… И это стало еще одним подтверждением того, что дело явно нечисто!
Впрочем, послы могли просто испугаться за свои жизни — учитывая то, как складываются обстоятельства, страх их был вполне обоснован — и натворить глупостей, желая спасти себя…
Впрочем, все это уже и не столь важно, в конце-то концов! Скоро начнется бой, который и решит, войдет ли Новгород в лоно католической церкви или нет. А заодно и прославиться ли в веках имя Дитриха фон Грюнингена, как самого молодого триумфатора Тевтонского ордена?
Или же оно будет предано насмешкам и забвению?!
— Брат мой — не стоит ли нам начать атаку, пока русы еще не готовы к бою?
К восседающему на нервно перебирающем копытами жеребце ландмейстеру (животному передалось настроение хозяина) приблизился Рижский комтур, Андреас фон Вельвен. И был встречен ледяным взглядом Дитриха — последний все чаще винил в неудаче под Псковом именно комтура! Хотя ведь сам дал добро на штурм Изборска, коли представиться удобная возможность… Переборов раздражение, фон Грюнинген все же излишне горячо воскликнул:
— Нет! Разобьем тех, кто уже явился на битву — и остальные бегут от нас лесными тропами в Новгород, запрутся в крепости и изготовятся к долгой осаде! Нет, пусть враг явят всю свою силу — а рыцарского тарана русы все равно не переживут!
Фон Грюнинген говорил убежденно, с крепкой верой в свои слова. И эта вера основывалась не на пустом месте — ибо перед его глазами предстало не виданное ранее на севере войско крестоносцев, построившееся гигантским клином!
На самом его острие встали три сотни всадников под командование опытнейшего и храбрейшего Рудольфа фон Касселя, комтура замка Венден. Тяжелые рыцари и их оруженосцы, порой не уступающие братьям в бронировании и выучке, а также сержанты — настоящие «псы войны», ветераны, закаленных во множестве схваток! Ударная сила павшего ордена Меченосцев, весь цвет его рыцарства — сотня из ста двадцати уцелевших покорителей Ливонии, жаждущих расплаты за разгром при Эмбахе-Омовже!
Вот кто первыми протаранит ряды русов-схизматиков!
На правом крыле же клина крестоносцев заняли свое место угрюмые тевтонцы, закаленные схватками под палящим солнцем Святой земли. Возглавить их и поручили фон Вельвену — здесь встали пять из шести десятков пришлых рыцарей и три с половиной сотни конных сержантов в составе «копий». Привычные к боям с сарацинами, они не подведут и в схватке против схизматиков…
Левое же крыло подчинено епископу Дерпта, Герману фон Буксгевдену. Три десятков добровольцев-феодалов, явившихся этим летом из земель Священной Римской империи — наследники обедневших родов с огнем фанатизма истинных крестоносцев в глазах! Правда, их было значительно больше… Но, увы, рыцари из пополнения, чьи глаза горели от алчности, уже давно покинули лагерь ливонцев — а кто-то и вовсе успел найти свой конец на новгородской земле!
Германцы разбавлены оставшимися полубратьями ливонцев — тремя сотнями сержантов — да сотней немецких оруженосцев и просто конных вояк. Также Дерптскому епископу переданы двести всадников-ополченцев из числа латгалов, вооруженных дротиками и луками, а также топорами и булавами для ближнего боя.
А между всадниками, внутри клина крестоносцев, плотно стиснуты три тысячи воинов балтского ополчения — так никто из них не сможет бежать! Увы, пусть даже и крещенные, эсты, ливы и латгалы крайне ненадежны — не считая потерь при штурме Изборска, едва ли не половина их рассеялась по окрестным землям в поисках добычи! С ними, к слову, ушло и большинство германских добровольцев… И пусть в лагере остались самые верные и стойкие — но никаких чрезмерных ожиданий и сомнений в их боевых качествах нет и быть не может! Балты проявят себя лишь тогда, когда настанет час преследовать и добивать опрокинутых рыцарским тараном русов, и никак не ранее…
Особняком, в тылу клина ливонцев держатся все семь сотен орденских сержантов-арбалетчиков и наемных стрелков, а также рижские и дерптские кнехты, вооруженные длинными копьями и умеющие сбиваться в плотный строй. Их еще около пяти сотен… Немалая сила, служащая возможным резервом в будущей схватке! Однако Рижский комтур, серьезно обеспокоенный тем, что едва ли не третья часть всего крестового воинства успела покинуть лагерь в поисках наживы еще задолго до битвы, все же позволил себе выразить свои сомнения:
— Однако, если в пылу схватки ворота Пскова откроется и дружина русичей ударит нам в спину…
