Тиран Сфорца, синьор города Пезаро, лишил героя повести всех владений, сгубил его отца. Однако благородный юноша служит тирану придворным шутом, своими остротами и проделками скрашивает досуг своего врага, как будто не желает слышать голос отца, который вопиет из могилы об отмщении. Лишь заручившись поддержкой кардинала Цезаря Борджа, Златоустый Шут, как пристало почтительному сыну и доброму христианину, вступает в битву ради мести врагам и обеления поруганной чести рода. И ради прекрасных глаз моны Паолы Сфорца.
Вот уже три дня я бесцельно слонялся по Ватикану, терзаясь неизвестностью и досадуя на подчеркнуто бесцеремонный прием, оказанный мне здесь. Миссия, которая привела меня в Рим из Пезаро, была успешно завершена, и теперь я терялся в догадках, сколько еще пройдет времени, прежде чем его высокопреосвященство кардинал Валенсии вспомнит обо мне и снизойдет до того, чтобы предложить мне тепленькое местечко.
Мадонна Лукреция[1] уверяла меня, что Чезаре Борджа[2] не скупится, награждая за оказанные ему услуги, однако я уже начинал сомневаться в том, что мои самые сокровенные чаяния осуществятся и ветер фортуны наполнит наконец-то безнадежно обвисшие паруса дрейфующего к гибельным отмелям корабля под названием «Жизнь Ладдзаро Бьянкомонте». Сказать по правде, со мной совсем недурно здесь обращались: я был сыт, у меня была крыша над головой и я мог располагать временем по своему усмотрению. Все было бы не так плохо, если бы не шутовской наряд, в котором я прибыл сюда, — где бы я ни появлялся, вокруг тут же собиралась толпа рассчитывавших поразвлечься на дармовщинку бездельников, которые не стеснялись поносить меня, обзывая ничтожнейшим из шутов, если я не оправдывал их ожиданий.
И на третий день мое терпение лопнуло. Я безжалостно расправился с каким-то простолюдином, особенно донимавшим меня, и, спасаясь от мести его приятелей, скрылся, преследуемый потоками грязных ругательств, в садах, террасами опоясывавших холмы, вздымавшиеся над Вечным городом. Доколе так будет продолжаться? — спрашивал я. Неужели это проклятье будет всегда висеть надо мной, и мне до самой кончины суждено оставаться шутом — а точнее, посмешищем для других шутов?
В таком настроении меня и нашел там мессер Джанлука, и хотя холодный январский воздух несколько остудил мое негодование, я весьма неучтиво огрызнулся в ответ на его приветствие.
— Его высокопреосвященство кардинал Валенсии ждет вас, мессер Боккадоро, — почтительно объявил он, не обращая внимания на мое раздражение.
В первый момент я было принял его слова за очередную шутку и решил, что он появился лишь для того, чтобы продолжить нападки, которым я уже третий день подвергался на римских улицах, однако серьезность тона и выражение его полного лица быстро переубедили меня.
— Хорошо, идемте, — с готовностью ответил я и, не сомневаясь в том, что моим страданиям приходит конец и в моей жизни начинается новая, лучшая полоса, позволил себе напоследок сострить — совершенно в духе членов гильдии[3], принадлежность к которой я пока еще подтверждал своим платьем.
— Я воспользуюсь свиданием с его высокопреосвященством для того, чтобы убедить его представить на рассмотрение папе дополнение к десяти заповедям: «Блаженны приносящие добрые известия». Поспешим же, мессер сенешаль[4].
Сгорая от нетерпения, я ринулся вниз по склону холма, так что тучный мессер Джанлука едва поспевал за мной на своих коротеньких ножках. Но кто бы стал мешкать на моем месте? Постыдный маскарад подходил к концу; скоро я сменю шутовской колпак на солдатский шлем, меня вновь станут величать Ладдзаро[5] Бьянкомонте, и я наконец-то смогу забыть свое нынешнее имя, Боккадоро[6], Златоустый Шут. Сама мадонна Лукреция обещала мне это, и, когда я входил в кабинет кардинала Валенсии, мое сердце трепетало от радостных предчувствий.
Он принял меня с подчеркнутой учтивостью, но что-то в его манере внушало неизъяснимый страх и заставляло держаться настороже.
Чезаре Борджа шел всего лишь двадцать третий год, но мантия кардинала[7] делала его значительно старше и добавляла ему, казалось, добрый десяток сантиметров роста. У него было бледное лицо, обрамленное мягкой каштановой бородой, орлиный нос, высокий лоб интеллектуала и самые проницательные глаза, какие мне когда-либо доводилось видеть. Однако более всего в нем поражала скрытая под маской внешнего спокойствия, почти безмятежности, какая-то внутренняя подвижность, выдававшая человека, готового действовать в любую секунду.
— Сестра сообщает мне, — не спеша начал он, — что вы желаете служить у меня, мессер Бьянкомонте.
— Именно эта надежда и привела меня в Рим, ваше высокопреосвященство, — ответил я.
В его глазах промелькнуло что-то, похожее на удивление, и непроницаемая улыбка тронула его тонкие губы.
— Вы, вероятно, рассчитываете на вознаграждение за успешно доставленное вами письмо? — вкрадчиво осведомился он.
— Да, ваше высокопреосвященство, — честно признался я.
Он резко стукнул ладонью по инкрустированной столешнице.
— Хвала Всевышнему! — воскликнул он. — Я уверен, что обрету в вас правдивого и верного приверженца.
— Разве вы, ваше высокопреосвященство, сомневались в этом, зная мое настоящее имя?
Он метнул на меня быстрый взгляд.
