— В рот харкни, — напомнил ему низкорослый пацан.
— Ой! Прости, барин. Отлучиться надо по нужде, — простонал Микола. — Я мигом. За забор и обратно.
— А ну-ка постой! — с возбужденным энтузиазмом воскликнул долговязый. — А что, если… — Он бросил в мою сторону насмешливый взгляд. — Что, если не плюнешь ему в губища, а, эм-м… написаешь.
— То есть это как? — опешил Микола. — Нассать, что ли? На живого-то человека?
— А чего это на живого? — хохотнул невысокий. — Ты только глянь, он же труп.
— Ну не знаю, барин. — Даже для мужика это явно казалось перебором. — Да и неприлично членом на улице щеголять. Засмеют ведь.
— Да тут почти нет никого, — принялся уговаривать невысокий. Ему идея товарища явно пришлась по душе.
— Рубль дам, Микола, — предложил долговязый. — Попади ему струей прямо в губы, и рубь твой.
Соблазн разжиться рублем оказался сильнее гордости, и Микола потянул штаны вниз. Пацаны примолкли, словно боялись спугнуть удачу. Казалось, даже дышать перестали и вцепились глазами: один в меня, второй в болтающееся хозяйство Миколы.
Господь всемогущий! Неужели суждено мне испытать такой позор? Уж лучше бы та казнь состоялась, чем такое терпеть.
Я вновь попытался овладеть собой. Вновь по телу прошлись, словно горящим вулканом. И вновь я ничего не смог сделать. Лежал и таращился, как Микола за рубль готов помочиться на меня.
— Что такое творите, изверги?! — донесся разгневанный женский голос. Несмотря на негодование, он показался весьма приятным, будто медовым. И главное — он был обращен против этих хулиганов.
— Да тебе-то что, Дарю́шка-шлюшка! — прыснул долговязый. — Топай давай.
— Ага! Не видишь, заняты мы? — поддержал мелкий.
Но Микола уже стыдливо натягивал штаны. Видно, придется мочиться ему на забор, а не на барона Дубравского.
— У-у, шалава! — гневно процедил долговязый, поняв, что представление отменяется.
— И что тебе за дело? — вторил его друг.
— А то и дело, что это мой братец.
— Шлюхин брат. — Долговязый плюнул в мою сторону, перед тем как развернуться и побрести прочь в поисках нового развлечения. К счастью, в отличие от Миколы, его харч не дотянул и половины.
Всё это время я не видел лица девушки. Зато скоро смог лицезреть её весьма вульгарные, вызывающие сапоги, надетые на голые ноги. Моя голова удачно накренилась, и я разглядел остальное: короткая юбка, полупрозрачная блузка и густая кудрявая прическа песчаного цвета. На вид моей спасительнице было не больше тридцати.
Она наклонилась, ухватилась за мои плечи и потянула. Но куда там. Кроме руки ничего и не сдвинула.
— И как же нам, братец, домой вернуться?
В этот момент послышалась новая шаркающая походка.
— Убёгли уже? — спросил Микола. Очевидно, мочи в нём было не так уж и много, успел сбегать до забора и обратно.
— Убёгли-убёгли, — передразнила девушка. — Помоги-ка лучше поднять и до дому проводить.
— Ишь ты. А мне что за это будет, а, Дарьюшка?
— Пять копеек тебе за это будет? — огрызнулась она. — Ну? Поможешь?
— Так ведь это, — мялся тот. — Деньги и так есть немного. — Он стукнул по карману рваного пиджака. Слова его подтвердились многозначительным бряцанием монет. — Может, по работке твоей сговоримся, а?
Он продолжал пошатываться и сладострастно таращился на мою спасительницу.
— Моя работа меньше рубля не стоит, — фыркнула Дарьюшка. — Да и знаешь, с таким вонючкой я и за пять не лягу.
— Ну тебя! — обиделся Микола.
— Так возьмешь пять копеек?
— А! Ладно! — махнул рукой мужик. — Не потрахаюсь, так хоть напьюсь!
Пока он помогал Дарьюшке поднять меня, я мысленно насылал ему пожеланий: нализаться до такой степени, чтобы стоять не мог. Чтобы упал там, где валялся я. И пусть уж теперь над ним потешаются кому захочется.
Дом моей спасительницы располагался всего в десяти минутах ходьбы от пивнушки. Микола помог не только дотащить меня, но и усадил на единственную кровать в единственной комнате.
Он пробормотал последнюю попытку, дабы склонить Дарьюшку к близости, но вместо этого получил обещанные пять копеек. Как только он ушел, девушка занялась мной.
Раздела, помыла мокрой тряпкой, вытерла. Затем принялась кормить с ложечки манной кашей, наскоро приготовленной над масляной лампой.
— Ведь ты не пьяный, да? — прошептала она, поднося к губам стакан с молоком. — Я сразу поняла, что не пьяный.
Пока кормила и поила, болтала без умолку похлеще, чем профессор Любимов. Из слов её окончательно убедился, что трудится она в доме терпимости, обычной проституткой. Хотя бывает и в дом клиентов приглашает, если те сильно просятся.
А её странная забота обо мне вовсе не провидение и не внезапность. Такой уж у неё характер. Сердобольная и любящая позаботиться о тех, кому плохо.
— Меня матушка часто ругала, — рассмеялась она своим сладким голоском. — То собачку в дом принесу, то кошечку. Вот и пришлось мне скоро одной жить.
Моя голова по своей собственной прихоти легла ей на грудь — довольно объемную, упругую, приятную. Я был уверен, что она оттолкнет меня или отодвинется, но вместо этого принялась поглаживать мою изрядно взлохмаченную шевелюру.