Я решительно постучал в дверь. Ответом было тихое бульканье и какой-то металлический лязг, впрочем, довольно негромкий. Так чавкает, заглатывая патрон, хорошо смазанный пистолетный затвор – негромко и со значением.
И тогда я со всей своей геройской дури ударил в дверь ногой.
Хилая филенка треснула, и дверь влетела внутрь – словно в нее из старинной фузеи выстрелили.
…Никогда не закусывайте водку пистолетным стволом, господа! Честное слово, может получиться сплошной конфуз, и ничего больше. Хотя иногда это даже к лучшему, все-таки лучше облажаться, чем умереть.
Старший сержант Голядкин, бывший студент факультета общей физики, а ныне человек без будущего, сидел за залитым водкой и блевотиной служебным столом и тупо глядел в пропитанное табачной вонью пространство.
В дурно пахнущей луже, образовавшейся на столешнице, рядом с почти пустой бутылкой водки и опрокинутым граненым стаканом валялся донельзя изгвазданный служебный пистолет – что-то вроде нашего «ПМ». Владелец пистолета оторвался от созерцания дороги в мир иной и перевел осоловевший взгляд на столешницу. И тут его опять мощно стошнило. Прямо на табельное оружие.
– Надо же, до чего допился человек, – сочувственно сказал за моей спиной розовощекий сержант-дежурный, – служебными пистолетами блюется!
…После того как следователь-стажер Голядкин привел себя в относительно человеческий вид, с ним все-таки удалось поговорить. И даже получить необходимую подпись и печать, которые он поставил, ни о чем не спрашивая и глядя куда-то далеко, может быть, в свое несуществующее теперь будущее.
Информации от него было значительно меньше, чем… ну, скажем, прочего. Из всего сказанного уважаемым следователем-стажером, я понял, что ночь он провел у госпожи Арней, в результате чего магическим образом, напрочь лишился будущего. Поутру, придя на работу, он вытащил из несгораемого шкафа, необходимого в каждом милицейском кабинете, припрятанную для особых случаев бутылку водки, накатил стакан, после чего окончательно осознал, что будущего у него и впрямь нет. Тогда он накатил еще стакан, вытащил из кобуры табельный пистолет, вставил обойму, взвел затвор, зажмурился и сунул воняющий ружейным маслом ствол в рот. Выстрелить сержант, правда, так и не успел. Но не по причине трусости, а по причине полной несовместимости вкуса паленой водки и ружейной смазки. Остальное мне было уже и так известно.
Горькая необходимость чистить оскверненное табельное оружие заставила сержанта на время, а скорее всего навсегда, забыть о сведении счетов со своей никчемной теперь жизнью и, время от времени мучительно корчась от желудочных позывов, отправиться куда-то в глубь родного отделения милиции. Так что кое-какое будущее у него появилось. На чем мы и расстались.
– Подумаешь, баба его трахнула, – сказал румяный дежурный, провожая меня до двери. – Со мной и не такое бывало. Одно слово, интеллигент, чуть что – сразу блевать!
– Подумаешь, да не скажешь, – неопределенно буркнул я, с усилием толкая тугую дверь. – Смерть – она тоже, рассказывают, баба.
– Да уж, – хохотнул мне вслед дежурный, – уж эта трахнет, так трахнет.
Вот так я покинул сие гостеприимное, но уж больно дурно пахнущее место.
«Надеюсь, госпожа Арней сегодня утром находится несколько в лучшей форме, чем ее незадачливый любовник», – думал я, с удовольствием вдыхая утренний апрельский воздух и вышагивая меж невзрачных трехэтажных домов в сторону краеведческого музея.
Госпожи Гизелы Арней, однако, в музее не оказалось, госпожа Арней сегодня пребывала в своем особняке на окраине города, о чем мне, недовольно поджав губы, и сообщила сухонькая пожилая вахтерша. Я записал адрес и пешочком направился в коттеджный поселок на окраину, благо погода очень даже располагала. Брать такси или просить подбросить какого-нибудь частника, честно говоря, не хотелось. Автомобили с братками лихо проносились мимо, иногда притормаживали, предлагая помощь, но я дружески махал рукой и вежливо отказывался. Приятно чувствовать себя популярным, конечно, но все-таки хотелось просто пройтись по провинциальному апрельскому городу, сверху донизу пронизанному чистейшей капелью, вволю поглазеть на прохожих и проезжих. Да и поразмыслить о том, да об этом тоже не мешало.
