– Ну вот что, мил человек… – произнес он.
И внезапно присел, придерживая шлем, словно его ослопом под колени ударили…
Грохнуло так, словно одновременно ударила тысяча колоколов. И тысяча солнц вспыхнула на месте старой телеги. Во всяком случае, так показалось Никите.
А потом с неба посыпалась всякая гадость. Грязь, комья земли, куски дерева. Длинной щепой Никиту легонько стукнуло по шапке. Щепа шлепнулась Никите под ноги. Он зачем-то уставился на нее. Пришла вялая мысль:
«Хорошо, что не оглоблей…»
Оглобля упала в полутора саженях от воеводы.
– Это… что? Это… как? – вопрошал Федор Савельевич, озираясь и все еще зачем-то придерживая шелом.
– А еще мне понадобится помощь кузнецов и большие кузнечные мехи. И неплохо было бы собрать камнемет, который подарил городу купец Игнат. Ты поможешь мне с этим, воевода? – невозмутимо спросил Ли.
Той же ночью еще одна тень кралась вдоль заборов, часто вздрагивая и оглядываясь по сторонам. Может быть, она и хотела казаться незаметной, но у нее это не очень получалось. В ночи метались люди с факелами в руках, крича и переругиваясь, и когда очередная фигура, пробегая мимо, освещала тоненький стан и большие напуганные глаза, ночная путешественница замирала, дрожа от страха.
Но людям было сейчас не до нее. Может, в другое время кто-то и остановился бы поинтересоваться, что делает в темноте посреди улицы девушка, закутанная до самых глаз в темную шаль, – но только не сегодня. Этой ночью у жителей города было по горло иных забот.
Девушка миновала церковь и остановилась у невысокого строения, притулившегося к угловой башне. Строение напоминало сложенный из тяжелых бревен сарай, почти по самую крышу вросший в землю. Из единственного черного отверстия, заменявшего окно, тянуло подвальной сыростью.
Поруб. Тюрьма для своих, преступивших Правду и ожидающих народного суда. И для чужого лихого люда, шалящего на дорогах, ежели кого из супостатов отловить случится. Немного потоптавшись на месте, девушка наконец решилась. Еще раз для верности оглядевшись по сторонам – вроде не несется никто мимо, и слава те, Господи! – она наклонилась к продуху.
– Дедушка Евсей! Дедушка Евсей!.. – позвала еле слышно. Ее голос дрожал и срывался от страха.
Ответом ей было молчание. Лишь громкое сопение слышалось изнутри.
– Дедушка Евсей, ты здесь? – позвала девушка чуть громче.
– Чаво надоть? – раздался из глубины поруба недовольный заспанный голос. – Мало того, что на старости лет должон как тать в порубе сидеть заместо того, чтоб град к обороне готовить, дык ишшо среди ночи спать не дают!
– Дедушка Евсей, это я, Настена.
После непродолжительного кряхтения в отдушине показался глаз. Который тут же округлился от удивления.
– И вправду Настена! А тебе пошто не спится, стрекоза? Какого лешего среди ночи шастаешь?
Настя смутилась.
– Да я… это… я вам тут поесть принесла. Лепешек, медовухи…
– Хммм… Медовухи, говоришь?
Из глубины поруба послышался звук, который обычно получается при вдумчивом почесывании затылка.
– Медовухи – это хорошо, – сказал дед Евсей, закончив размышлять и чесаться. – Позаботилась о старом знакомце. Воевода-то ишь чего удумал – мне на старости лет татя разбойного сторожить. Аки псу какому. Да ты заходи, коль пришла. Хотя… воевода гневаться будет, что пустил…
– Дак кто ж узнает-то, дедушка Евсей? – обрадовалась Настя. – Мне бы вот еще на татя посмотреть.
Скрипнула приземистая дверь, в проеме нарисовалась сморщенная, словно печеное яблоко, физиономия деда Евсея. На плече у него покоился самострел, заряженный тяжелым боевым болтом.
Дед Евсей хитро ухмыльнулся.
– А, вот оно что! Любопытство разобрало? Ну, заходи, любуйся. Надо сказать, мужик видный.
Лицо Насти вспыхнуло, словно маков цвет. Ноги сами рванулись было бежать от стыда небывалого – осознала, наконец, чего натворила, среди ночи к мужику одна притащилась. И не к мужику – к разбойнику! И куда? В поруб!!! Да ежели дед Евсей кому по пьяни ляпнет…
И совсем было уже повернулась Настена, чтобы, бросив узелок, бежать не останавливаясь до самого отчего дома, однако словно тем болтом ударило меж лопаток:
– …жалко будет, ежели поутру воевода прикажет его на осине вздернуть.
– К-как на осине?!
Настена резко повернулась и уставилась на деда круглыми от ужаса глазами.
– Да так, – пожал плечами дед. – Нешто ради татя вече собирать? Пока князь в силу не вошел, заместо князя у нас, сама знаешь, его пестун. Твой батька то есть, не мне тебе про то рассказывать. А норов у Федор Савельича сама знаешь какой. Тать пришлый, не из наших, так что народ зазря тревожить незачем. Да и недосуг людям нынче – Орда под боком. Так что один путь душегубу – на осину. Или болт промеж глаз, что, кстати, гораздо менее хлопотно.
Дед Евсей скосил глаза на узелок, который Настена все еще судорожно сжимала в руках.
– Ты, это… Проходи, ежели пришла. Хоть и не положено, а все старику радость, будет с кем словом перемолвиться. С татем-то разговоры говорить не положено. Так что ты там судачила насчет… хммм…
