Субэдэ не мигая смотрел сквозь приближающуюся фигуру. Его тело было расслаблено. Сейчас в истинном мире были только он и пхурбу, который в мире людей имел обличье кинжала. Пхурбу пришел сюда по какой-то своей надобности, и, выполнив предназначение, сейчас собирался уйти. Субэдэ, его невольному попутчику, которого в свое время выбрал пхурбу, лишь оставалось проводить его так, как положено воину Степи провожать воинов из иного мира, случайно повстречавшихся на Пути. Знание о том, как это делается, как и Ритуал, тоже пришло из ниоткуда. Тем и отличается маг от обычного человека, что не противится приходящему знанию и не раздумывая делает то, что неслышными голосами требуют от него встретившиеся на Пути Высшие Сущности. И чем дальше идет маг Путем Внимающих, тем большую силу дают ему Иные Миры. Это только люди думают, что любые встречи и расставания в их жизни случайны. Глупые, наивные люди…
Меч крестоносца стал опускаться. Но в эту секунду тело Субэдэ плавно сместилось в сторону. Левая рука полководца захлестнула обе руки крестоносца и, надавив сверху, продолжила движение. Тяжелый двуручник с размаху вонзился в землю, а в прорези топхельма уже торчал трехгранный кинжал, всаженный туда почти наполовину.
Рыцарь выпустил рукоять меча и зашатался. Его ладони взметнулись кверху и обхватили рукоять кинжала, пытаясь выдернуть из лица черную смерть, застрявшую в прорези шлема, но тут Субэдэ резко ударил ногой по выпуклому металлическому наколеннику. В повисшей над полем тишине отчетливо послышался скрежет металла и хруст сломанной кости.
Крестоносец застонал и рухнул на колени. И тут Субэдэ нанес резкий удар подбитой железом подошвой сапога по рукояти пхурбу.
Черный кинжал полностью погрузился в прорезь топхельма. От удара тело рыцаря опрокинулось навзничь и покатилось вниз по склону холма вдоль живого коридора воинов Орды, которые сейчас звенели оружием и оглушительно ревели, в тысячи глоток прославляя имя своего полководца…
Горожане, наблюдающие за боем, молча покидали стену.
– Все равно не наш он был, – буркнул скоморох.
– Ага, – невесело поддакнул кто-то.
Настя шла к своему дому, украдкой вытирая слезы. Никита увидел, хотел было броситься вслед, догнать, попытаться утешить – и почему-то не бросился…
Воевода вздохнул сокрушенно – хоть и чужой был воин, хоть и обречен был уже заранее, а все ж душа в том бою за него болела.
– Н-да, – сказал Федор Савельевич, только чтоб что-то сказать, гнетущую тишину заполнить. – Отчаянный был рубака. Однако ж нарвался из-за отчаянности своей, на силу да на меч понадеялся. А тот его – ногой. Виданное ли дело?
Стоящий рядом Ли задумчиво смотрел вдаль.
– Непобедимый Субэдэ все отнял у народа чжурчженей, – произнес он, не отрывая взгляда от горизонта. – Даже древнее искусство боя без оружия, доступное лишь избранным…
Воевода недоуменно пожал плечами.
– И для чего воину, с рождения приученному к мечу и луку, тратить время на изучение таких никчемных искусств?
Ли медленно опустил голову.
– Этого не понять тому, кто далек от них. Скажу лишь одно – только сейчас я понял, почему простой табунщик Субэдэ стал великим полководцем, слава которого бежит впереди него на сотни полетов стрелы.
– Жуткая у него слава, – покачал головой Федор Савельевич.
Ли еле слышно вздохнул, пряча ладони в рукава халата.
– Слава любого полководца складывается из числа врагов, которых он убил, – сказал он. – И чем больше это число, тем более славен полководец.
Воевода поморщился.
– Судя по твоим рассказам, он сильно увеличил свою славу за счет твоего народа. И я не хочу, чтобы эта его слава возросла за счет моего.
Тень печальной улыбки скользнула по губам последнего из чжурчженей.
– Если нам не повезет, у нас будет время поговорить об этом, воевода, на небесной чайной церемонии, – произнес он. – Если повезет – мы тем более найдем время для философской беседы. Но сегодня, похоже, нам предстоит обсудить кое-что гораздо более важное.
Солнце клонилось к закату.
Дымились подпаленные местами крыши нескольких изб, разнося в воздухе удушливый запах горелого меха. Стены и крыши строений в изобилии были утыканы обожженными древками огненных стрел, прогоревших и потухших.
Но не все ордынские стрелы пролетели мимо.
Чуть поодаль, у длинного забора детинца в ряд были сложены мертвые тела защитников Козельска. Отец Серафим в белой фелони медленно шел мимо усопших, вглядываясь в лица тех, кого он знал с младенчества, и словно ледяной обруч все сильнее сжимал его сердце. Мерно покачивалось кадило в его руке, но сладковатый аромат ладана не достигал ноздрей, забиваемый удушливым запахом крови и гари.
– Доколе, Господи, будешь забывать меня вконец, доколе будешь скрывать лицо свое от меня? Доколе мне слагать советы в душе моей, скорбь в сердце моем день и ночь? Доколе врагу моему возноситься надо мною?
Слова Псалтиря лились с языка священника, и внутренне дивился отец Серафим – насколько близки были они сейчас его душе.
