Иду в пятницу на вызов к дедушке, настрой отличный, вызов последний, впереди выходные. Звоню в домофон, отвечает бабушка, я говорю, что доктор - вообщем всё банально. Захожу в лифт и начинаю, простите за интимную подробность, сморкаться. Последний бумажный платок. И как-то я слишком рьяно подошёл к этому делу, вдруг как кран открыли - начинает кровь хлестать из носа. А у меня кроме этого бумажного платочка вытереться нечем. Хотел больничными - но, думаю, убьют. Оборачиваюсь к зеркалу в лифте - картина маслом - фильм ходячие мертвецы. Я понимаю, как всё это будет выглядеть и начинаю смеяться. Открываются двери лифта - меня видит бабушка (она вышла встречать к общей двери), она разворачивается и быстро семенит к двери с писком "Ваня!" Не доходит каких то метров до своей квартиры - падает на пол. Я уже перестаю смеяться и ругаясь подбегаю к ней - пытаюсь её перевернуть (упала лицом вниз). На все эти действия выходит дедушка и видит эпическую картину как какой то живорез (это я в крови над распростертым телом) убил его бабушку. Дедушка оказался покрепче - падать не стал, просто вцепился в дверь и окаменел. Я его еле отодрал потом. Тут ещё на беду соседка вышла - начались крики, оры - переполошили всех соседей, меня какой-то мужик крутить попытался. Закончилось всё хорошо, слава Богу. Бабушка в норме, дедушка вылечился - но смеялся я всю дорогу домой.
Если пациент сделал тебе зло, сделай в ответ добро.Снизь ему его высокое давление двенадцатью кубами фуросемида.
"...Я ушёл от дел несколько лет назад, когда медицину передали в руки государства, — сказал доктор Хендрикс. — Знаете ли вы, что нужно для операции на мозге? Нужны долгие годы изнуряющей, самоотверженной, страстной преданности делу, чтобы освоить это искусство! И я не захотел поставить его под контроль и оставить в распоряжении тех, чьим единственным основанием руководить мною является способность болтать без зазрения совести о высоких материях и тем самым достигать ответственных постов, что даёт им возможность навязывать свои мнения именем закона. Я не мог допустить, чтобы они диктовали цели моих многолетних исследований, условия работы, выбор пациентов и размер моего вознаграждения. Я заметил, что во всех дискуссиях, которые предшествовали порабощению медицины, обсуждалось всё, кроме интересов самих врачей. Рассматривалось только благополучие пациентов, те, кто должен его обеспечить, не принимались во внимание.Права медиков, желание, возможность выбора были объявлены вредным эгоизмом; говорили, что их дело служить, а не выбирать. Тем, кто требовал внимания к больным, сделав невыносимой жизнь здоровых, не приходило в голову, что человек, готовый работать из-под палки, — это быдло, которому опасно поручать даже бездушный груз, не то что здоровье человека.Меня всегда поражало благодушие, с которым люди навязывают своё право превратить меня в раба, контролировать мой труд, насиловать волю, угнетать сознание, душить мою мысль. На что только они рассчитывают, ложась на операционный стол, вверяя себя моим рукам? Их моральный кодекс научил их верить в добродетельность своих невинных жертв. Так пусть знают — больше этого не будет. Пусть лечатся у врачей, которых порождает их система. Пусть испытают на себе, ложась в больничную палату или на операционный стол, что далеко не безопасно доверять свою жизнь человеку, которого они всю жизнь притесняли.Опасно, если ему не по душе такая жизнь, но еще опаснее, если он ничего не имеет против этого".(с) Айн Рэнд "Атлант расправил плечи"
Рассыпавшаяся соль - херня, по сравнению с рассыпавшейся у тебя ладони ампулой морфина.
Я в мыслях всегда представляю что пациент состоит на учете в психиатрической больнице. И знаете, помогает.
