Конечно же, все это помогло распространить британскую власть на такие дальние расстояния, каких прежде не преодолевала ни одна империя. Но викторианские сети были также и самым быстрым в истории механизмом передачи болезней. В то самое время, как первопроходцы медицинской науки, всматриваясь в свои микроскопы, стремились найти эффективные контрмеры против комаров, по имперской транспортной сети разошлись две сильнейшие пандемии. Холера изначально встречалась лишь в Ганге и его дельте, и ее выход в мир – это одно из преступлений, непреднамеренно совершенных Британской Ост-Индской компанией[496]. С 1817 по 1923 год произошло не менее шести пандемий холеры: в 1817–1823, 1829–1851, 1852–1859, 1863–1879, 1881–1896 и 1899–1923 годах[497]. Первая разразилась в районе Калькутты, переместилась по суше в Сиам (Таиланд), оттуда на кораблях – в Оман и на юг, в Занзибар. К 1822 году она достигла Японии, а также проникла в Месопотамию (Ирак), Персию (Иран) и Россию[498]. Вторая пандемия холеры началась в 1829 году, опять же в Индии, распространилась по евразийскому континенту в Россию и Европу, а оттуда попала в Соединенные Штаты. В индустриальном мире стремительно развивались порты и центры обрабатывающей промышленности, и для размножения болезнетворных организмов это создало благодатнейшую почву, а именно: переполненные помещения с отвратительными санитарными условиями. Когда в 1892 году холера поразила Гамбург, уничтожая представителей люмпен-пролетариата, обитающих в трущобах внутреннего города (смертность там была в 13 раз выше, чем в богатых западных районах), немецкий бактериолог-первопроходец Роберт Кох заметил: «Господа, я забыл, что я в Европе»[499]. Современные историки расценивают эпидемию в Гамбурге как притчу о классовой структуре, но на самом деле ужас холеры, пришедший в европейские портовые города, был в большей степени следствием империализма, чем капитализма.
Возвращение бубонной чумы шло по той же схеме. В 1850-х годах бактерии вновь явились из своих резервуаров – гималайских сурков – и устремились через Китай в Гонконг, где оказались в 1894 году. А уже оттуда пароходы разнесли бациллу в порты всех континентов. К середине XX века, когда чуму наконец удалось обуздать, третья пандемия унесла жизни примерно 15 миллионов человек, при этом подавляющее большинство жертв пришлось на Индию, Китай и Индонезию. В Центральной и Южной Америке умерло порядка 30 тысяч человек; в Европе – около 7 тысяч, в Северной Америке – лишь 500, причем только в Сан-Франциско, Лос-Анджелесе и Новом Орлеане, а также в нескольких несчастных сообществах в Аризоне и Нью-Мексико[500]. В Сан-Франциско первая вспышка случилась в китайском квартале в марте 1900 года. Вторая произошла в 1906-м, вслед за сильнейшим землетрясением и пожаром, – тогда неимоверно расплодились крысы, создав благодатные условия для чумной палочки. В общем итоге умер 191 человек[501].
Холера приходит в Нью-Йорк, пока Наука спит. «Время ли спать?» Чарльз Кендрик, 1883 г.
Шарлатаны
Сан-Франциско 1900 года отделяло от Флоренции 1350-го более половины тысячелетия – и все же представления о бубонной чуме едва ли поменялись. В XIV веке ученые в Парижском университете говорили о враждебном соединении Юпитера, Марса и Сатурна: «Утверждали, будто теплый и влажный Юпитер влечет к себе злые испарения от земли и воды, в то время как Марс, жаркий и сухой, поджигает эти испарения, вызывая и чуму, и иные природные бедствия. Сатурн, в свою очередь, усиливает зло всюду, куда ни направляется, а в соединении с Юпитером – влечет за собой смерть и опустошение»[502]. В произведении «Совет, как противостоять чуме» (
