Эти и прочие прорывы, совершенные в период с 1880-х по 1920-е годы, сыграли ключевую роль в том, что европейцы, как и весь колониальный проект, выжили в тропиках. Африка и Азия стали для западных врачей гигантскими лабораториями. И чем успешнее шли исследования, чем больше было найдено таких лекарств, как хинин, противомалярийные свойства которого открыли в Перу, тем дальше расширялись западные империи, а с ними и важнейшее благо – увеличение продолжительности человеческой жизни. Время «перехода к здоровью» (health transition) – начало устойчивых улучшений в продолжительности жизни – определить достаточно легко. В Западной Европе оно наступило в период с 70-х годов XVII века до 90-х годов XIX века, сперва в Дании, а под конец – в Испании. Накануне Первой мировой войны в Европе практически покончили с брюшным тифом и холерой, а дифтерию и столбняк обуздали с помощью вакцины. В двадцати трех современных азиатских странах, для которых доступны данные – за единственным исключением, – это время пришлось на период с 1890-х по 1950-е годы. С 1911 по 1950 год средняя ожидаемая продолжительность жизни в Индии поднялась с 21 года до 36 лет (хотя за тот же период в Великобритании она возросла с 51 года до 69 лет). В Африке «переход к здоровью» произошел с 1920-х по 1950-е годы, лишь с двумя исключениями из сорока трех стран. Таким образом, продолжительность жизни населения почти всей Азии и Африки начала расти еще до прекращения европейского колониального владычества[532]. Для этого потребовался немалый прогресс в институционализации научных исследований. Парижский Пастеровский институт, основанный в 1887 году, послужил примером для школ тропической медицины, открывшихся в Ливерпуле (1898) и Лондоне (1899), а в Гамбурге появился Институт морских и тропических болезней (1901)[533]. Учреждения в колониальных центрах, особенно Пастеровские институты в Дакаре и Тунисе, продолжали находиться в авангарде исследований. И именно их сотрудники – а также возглавляемые Максом Тейлером их коллеги из Рокфеллеровского института медицинских исследований – наконец изобрели безопасную и эффективную вакцину от желтой лихорадки[534].

И все же «практическое завоевание… тропического мира», о котором говорил Бойс, строилось не только на самопожертвовании. Одно дело – постичь причину инфекционного заболевания и совсем другое – убедить обычных людей принять меры, рекомендованные медицинскими специалистами. Во многих европейских городах это стало очевидным уже в 1830–1831 годах, когда на должностных лиц, пытавшихся не допустить людей к зараженной воде, пал гнев общества. В крымском Севастополе ужесточение карантинных мер в мае и июне 1830 года привело к кровопролитному восстанию на Корабельной стороне, в котором погибли несколько государственных чиновников (в том числе и военный губернатор) и были уничтожены полицейские управления и карантинные помещения. Годом позже в Санкт-Петербурге народный гнев обрушился уже на иностранцев, докторов и опять же полицейских[535]. В 1892 году подобные волнения произошли и в Юзовке (Донецк), шахтерском и промышленном городе в украинском Донбассе, – там врачам опять угрожали те же самые рабочие-мигранты, которым врачи и пытались помочь. В беспорядках, как и в 1340-х годах, проявлялся антисемитский элемент. Сперва восставшие бились с казаками и жгли кабаки, а потом все перешло в полномасштабный погром[536]. Но инфекция усугубляла этнические разногласия не только в России. В Милуоки в 1894 году случилась вспышка оспы, поразив прежде всего немецкие и польские кварталы на юге города, и это привело к яростным столкновениям между недоверчивыми гражданами и местными службами. Все закончилось отставкой Уолтера Кемпстера, главы Департамента здравоохранения[537]. В 1900 году, во время вспышки бубонной чумы, дискриминационные меры предпринимались против азиатского населения – скажем, в Гонолулу сжигали принадлежащие им здания, и 20 января 1900 года это обернулось большим пожаром. В Сан-Франциско доктор Джозеф Киньюн сознательно применял карантинные меры именно против китайского квартала[538].

Перейти на страницу:

Похожие книги