Рассказы и повести из циклов «Плоская Земля», «Кирион» и внецикловые произведения.
В ЦЕНТРЕ ПОКИНУТОГО и частью разрушенного города восьмьюдесятью девятью этажами взметнулся в предвечернее небо старый отель — единственное уцелевшее здание в городе. Когда-то этот город был чрезвычайно красив и многие из его сооружений достигали огромной высоты. Но сейчас вокруг отеля рухнули несколько небоскребов и белое сооружение, напоминающее свадебный пирог, было видно почти из любого уголка города с расстояния многих миль.
Заход солнца на этой планете длился несколько часов и был чрезвычайно красив. Отель, казалось, тает в раскаленной свете. Его каменные украшения, долго сглаживаемые ветром, стали прибежищем больших ящериц, которые вылезали из них в пору заката солнца и начинали ползать вверх и вниз по колоннам, мимо пустых окон, за которыми уже никто не жил. Их чешуя отблескивала золотом, их химерические морды смотрели в даль, в безмерную перспективу города, брошенные окна домов которого отвечали им тем же блеском. Большие ящерицы были не настолько глупыми, чтобы воспринимать этот блеск как что-то одушевленное. Единственное живое существо кроме них самих и изредка пролетающих белых скелетоподобных птиц обитало на восемьдесят девятом этаже отеля. Иногда ящерицы видели, как это живое существо двигалось за двойными стеклами окна, иногда шум от машины или музыки пролетал по всему зданию так, что дрожал камень стен, не говоря уже о стекле. И тогда ящерицы настораживали свое веерообразные уши.
Медра жила на восемьдесят девятом этаже. Часто ее можно было видеть через стеклянные витрины — молодая с виду землянка с черными, достигающими до пояса волосами. Она была классической красавицей — в своей спокойной, умиротворенной красоте. Значительную часть дня, а иногда и ночи, она сидела или лежала совершенно неподвижно. Казалось, она не делает ни малейших движений: ни шевеления пальцев, ни дрожания век. И только при внимательном рассмотрении можно было понять, что она жива.
В такие минуты, которые занимали около двадцати шести часов на каждые тридцать шесть часов суточного цикла этой планеты, Медра — неподвижно лежа — достигала особенного духовного состояния. Она улетала своим духом в физические и не физические измерения, путешествовала над горами, под океанами и даже пронизывала галактики. Она пролетала сквозь огненные короны звезд и морозные дали космического пространства, где вращались миры-планеты, маленькие, как капли влаги на стеклах ее окон. Бесконечное разнообразие существ появлялось на путях духовных путешествий Медры и исчезало с них. Создания суши, воды и воздуха и даже межзвездной бездны. Города и подобия городов появлялись и исчезали так же легко, как и бегущие к ней и пропадающие леса и поля. Она чувствовала, что эти видения как-то связаны с ней. Что если она даже не создает их сама, то вплетает в них что-то от себя. Она желается частью их, в своем собственном воплощении. Во все она вплетала любовь, не ощущая страха, а когда они уходили из нее, она чувствовала мягкое ощущение потери. Но только на мгновение. Только «пробуждаясь», Медра ощущала настоящую грусть.
Ее глаза медленно раскрывались. Она осматривалась вокруг. Вставала и обходила свои апартаменты, которые поддерживались в полном порядке механизмами отеля.
Все комнаты были очень удобные, а две или три весьма элегантные. С одной стороны к комнатам примыкала оранжерея со стенами из дымчатого стекла. Росли там и плодоносили огромные странные растения с многих планет галактики. Была также ванная комната с мраморным бассейном. Литература, музыка, искусство и театр многих миров были в ее распоряжении. При касании кнопки самая изысканная еда — в свое время отель славился своими яствами в двадцати звездных системах — появлялась на столе.
Она прогуливалась по пыльным пустынным улицам или, забравшись в одну из машин на воздушной подушке, носилась между домами (вернее, между тем, что осталось еще от некогда прекрасных домов), мимо слепых окон, над мостами — и обратно.
Ночью она спускалась на восемьдесят девять этажей вниз и на террасе попивала кофе или шербет. Звезды над планетой ярко сверкали и были густо рассыпаны в небе. Когда спускались сумерки, в городе начинало сверкать несколько огней, питаемых еще работающими генераторами. Она даже не пыталась проверить, живет ли кто-нибудь там, в тех домах, где горели огоньки. Иногда к ней подкрадывались ящерицы. Несмотря на свои внушительные размеры, они были весьма осторожны. Медра гладила тех, кто осмеливался приближаться к ней.
В последние годы у нее появилась привычка выходить на крышу своего дома. Но все чаще пробуждаясь и открывая глаза, она ощущала какую-то утрату и начинала плакать. Она чувствовала себя одинокой. И всегда ощущала из-за этого боль, хотя каждый раз другую — острую, как бритва, резкую, как укол иглой, ноющую, как рана.
— Я одна! — сказала она как-то.
