– Тогда, возможно, вы заметили, что у меня сегодня не лучшее настроение. А вы заметили, что у меня в камерах тридцать с лишним человек, а восемь «медных звезд» лежат в Нью-Йоркской больнице? Или что Пять Углов – море битого оконного стекла? Интересно, заметите ли вы, если я через секунду вас уволю, кем бы там ни был ваш брат?
– Шеф, все закончилось. Мы разобрались с этим делом. Я справился.
Шеф Мэтселл удивленно поднял взгляд. Провел пальцами по щекам, прижимая локти к обширному синему жилету. Он оценивал меня. Изучал мое лицо, как первую страницу газеты. Наконец он дочитал меня и улыбнулся.
– Вы всё выяснили, от начала и до конца?
– Всё.
– И нашли преступника?
– Двух с половиной. Преступников было два с половиной.
Он моргнул, седеющие брови выгнулись, как гусеницы.
– Двадцать одна жертва, и всё? Плохих новостей не будет?
– Именно.
– И сколько арестов?
– Ни одного.
– Мистер Уайлд, – сказал он, наклоняясь вперед и сплетая толстые пальцы над лексиконом, – обычно вы лучше справляетесь с речью. Я предлагаю вам восстановить свои способности. И немедленно.
И тогда я рассказал ему всё.
Ну, почти всё. Я опустил те подробности, которым до сих пор не мог смотреть в глаза. Мерси борется за жизнь на полу спальни, мокрая, неподвижная и посиневшая. Доктор Палсгрейв стыдится тела, засунутого в мусорный бак, и не может упоминать о нем без сбоев в сердце.
Слабо затянутые узлы. Преподобный, которого я так плохо привязал к стулу.
Когда я подошел к концу, шеф откинулся назад. Пощекотал мягким концом пера нижнюю губу. Немного подумал.
– Вы уверены, что доктор Палсгрейв ничего не знал о том, как мадам Марш ускоряла смерть детей?
– Могу поставить свою жизнь. Это осквернение всего, что для него свято.
– Тогда, честно говоря, я не вижу необходимости выдвигать обвинение. По сути, оно сводится к разграблению могил, но никаких могил не было.
– Именно так, – согласился я.
– Вы говорите, Томас Андерхилл во всем сознался, прежде чем повеситься?
– Да.
– И это всё, что у вас есть? История?
Я достал из кармана сюртука маленький дневник и положил его на стол.
– Это дневник Маркаса, жертвы из Святого Патрика. Преподобный оставил его у себя, один Бог знает, почему. Дневник был в его кабинете.
Потом я вытащил клочок бумаги. На нем неровным почерком было написано «Преподобный Томас Андерхилл».
– Более того, отец Шихи опознал его как единственного человека, который тем вечером принес с собой большой мешок, и единственного человека, ухода которого он не заметил. Когда Шихи обнаружил тело, мешка, в котором лежал одурманенный ребенок, в соборе уже не было. Это объясняет отсутствие следов взлома. Все сходится.
– Что заставило вас обратить внимание на преподобного? Принесенный на собрание мешок?
– Нет, наоборот. Я не знал о мешке, но я знал о собрании и отсутствии взлома.
К губам шефа Мэтселла почти подкралась улыбка.
– То есть вы… случайно догадались?
– Нет, – устало вздохнул я. – Я пользовался оберточной бумагой.
– Оберточной бумагой.
Я кивнул и уронил голову на кулак. Я не помнил, когда последний раз ел, края век горели от усталости.
– Итак, доктора трогать не следует, а преподобный недосягаем для нашего правосудия. Вы говорите, мы не можем изобличить в каких-либо преступлениях Шелковую Марш.
– Нет, если честно. Но за ней нужно тщательно следить. Рано или поздно мы ее поймаем, и она будет болтаться на виселице.
– Я с вами согласен. Однако, насколько я понимаю, вы устроили с ней очную ставку?
– Ценою в триста пятьдесят долларов.
Я не думал, что такое возможно, но Джордж Вашингтон Мэтселл едва заметно поперхнулся. Просто здорово. Приятно думать, что известие о принятой мной огромной взятке может пронять человека, которого не встревожит даже разъяренный бык.
– Вы сдадите эти деньги? – сухо спросил он.
– Если нужно, я могу передать пятьдесят долларов для Партии, но остальное предназначено одной из жертв.
– Ага. Я приму пятьдесят, безымянное пожертвование, а остальные вы передадите… какой жертве? Птичке Дейли, я так понимаю?
– Жертве, – твердо сказал я.
С минуту шеф это пережевывал. Принимал решение.
– Я хочу вам кое-что предложить, мистер Уайлд, – сказал он, вставая. – Предполагается, что «медных звезд» – если они не станут заносчивыми или продажными – будут ежегодно нанимать заново. Мне не нравится такая политика, и никогда не понравится. Она отрицает саму идею компетенции, а что касается предотвращения коррупции… Но вот что я предлагаю. До тех пор, пока я шеф полиции, вы будете «медной звездой». Мы поручим вам раскрывать преступления – понимаете, раскрывать, а не предотвращать их. Если вам нужно название, я его придумаю. Я хорошо обращаюсь со словами. И вам удалось меня удивить, превосходная работа.
На секунду меня охватил жар. Знаю, это неразумно. Я смог сохранить работу, но это не должно так сильно меня трогать. Может, просто неизведанное ощущение – хорошо справиться с чем-то совершенно новым.
– Спасибо, – сказал я.
– Тогда договорились.
– У меня есть одно условие.
Шеф отвернулся от окна, которое созерцал, седоватые брови раздраженно выгнулись. Очевидно, я перебрал.
