- Что же он ответил? - спрашиваю я нетерпеливо.
- Насчет паспорта ничего особенного. Потерял, и все. А может быть, и украли. В поезде.
- Так он поездом, значит, приехал?
- Говорит, поездом.
- Интересно. Ну дальше.
- А вот насчет гостиницы, тут он уже крутит, - продолжает свой доклад Денисов. - Правда, гостиницу он назвал верно, ту самую. Но утверждает, что кражи в его номере никакой не было и ничего у него из вещей не пропало.
- Как же так, а кофточки? - снова вмешиваюсь я.
- Говорит, никаких кофточек у него не было.
Все озадачены. Я тоже. Что это еще за номер такой? Какой смысл Николову отрицать очевидный факт, ничем, казалось бы, ему не грозящий?
- Больше ни о чем его не спрашивали, - заканчивает Валя. - Приняли заявление насчет паспорта, и все.
- Это правильно, - кивает Кузьмич и добавляет: - Ну теперь насчет второго дела доложи, насчет всех этих странствующих и путешествующих граждан из четырех городов.
- Слушаюсь.
Валя развязывает тонкую папку, которую все это время держал на коленях, и вынимает оттуда уже известную мне таблицу. Я сразу замечаю, что в ней появилась еще одна графа, почти вся уже заполненная.
- Значит, так, - говорит Валя, поглядывая в таблицу. - Установили, кто куда уехал. Дело это оказалось нетрудное.
- Вот так-то, - басит со своего места Петя Шухмин. - А то сразу: «исчезли». Не в джунглях небось живем.
Валя пропускает его замечание мимо ушей и ровным голосом продолжает:
- Данные получены следующие. Леонид Васильевич Палатов из Ростова отправился в Свердловск, в командировку.
- Ты сразу и место работы их напоминай, - говорит Кузьмич.
- Слушаюсь. Палатов - заместитель начальника ОКСа ростовского завода. Теперь дальше. Галина Остаповна Кочерга, продавец комиссионного магазина в Одессе, взяла неделю отпуска за свой счет и уехала к заболевшей матери в Краснодар. Между прочим, предъявила телеграмму с вызовом. Орест Антонович Сокольский, директор торга в Ленинграде, тоже выехал в командировку, в Харьков. Наконец, Олег Иванович Клячко, врач из Куйбышева, выехал в Астрахань по самому прискорбному поводу - хоронить отца.
И тут я неожиданно вспоминаю наконец эту фамилию. По паспорту этого человека жил на вокзале в комнате для транзитных пассажиров Мушанский! Ну конечно же! Сейчас, правда, это особого значения не имеет. Но я все же испытываю облегчение.
- А насчет Пунежа, Федор Кузьмич, ничего сказать нельзя, - заканчивает между тем Валя. - Там абонент Николова пока не установлен.
Теперь, однако, все это не имеет значения, раз Николов нашелся. Теперь надо браться за него самого. И конец делу.
Кузьмич неопределенно хмыкает и переводит взгляд на Игоря.
- Ну а ты, Откаленко, что скажешь?
- Согласен с Лосевым, - хмурясь, говорит он и добавляет: - Ему надо самому ехать в Пензу.
- Да, ехать надо, - соглашается Кузьмич и, помолчав, неожиданно говорит: - А теперь, Лосев, скажи нам, что это за гражданин Пирожков и почему он так рвался со мной поговорить.
Я невольно бросаю взгляд на Петю Шухмина. Он отводит глаза.
А я рассказываю о Пирожкове, все рассказываю, в том числе и о том, как Петя с ним обошелся и что тот собрался жаловаться на него Кузьмичу. Рассказываю я все это горячо и даже, наверное, запальчиво, резко. Потому что мне жалко Пирожкова, я к этому толстяку проникся даже некоторой симпатией. Я вижу, как все больше мрачнеет Кузьмич, как настораживаются ребята, и от этого горячусь еще больше.
Когда я наконец умолкаю, Кузьмич сухо произносит:
- Дело не в том, хороший этот Пирожков или на очень хороший, или вообще плохой, дрянной человек. Главное сейчас в том, что этот человек прибежал к нам за помощью. Понятно? К нам, к первым прибежал. Защиты у нас попросил. А на что нарвался? На хамство, на равнодушие, на черт знает что!
Кузьмич наш все больше свирепеет. Это редчайший случай, когда Кузьмич так накаляется, и тогда неизвестно, чем все может кончиться.
- Мы тут для чего поставлены, по-вашему? - грозно продолжает он. - Для чего государственный хлеб едим? Жуликов ловить? А ради чего? Ради них самих, думаете, или ради искусства? Нет, милые мои. Так дело у нас не пойдет. Шухмина гнать надо, раз он не понял суть нашей работы! И любого из нас тоже! Потому что мы жуликов, убийц и всяких прохвостов ловим не ради галочки или там премии какой, А ради людей, тех самых, кто помощи, защиты нашей ждет! Всех людей, любых, понятно вам? И если мы этих людей сами оскорблять да обижать станем, мы в держиморд превратимся! Мы страх и презрение заслужим, а не уважение. И я тогда первым уйду, и позором для себя эту работу считать буду. - Кузьмич сурово смотрит на красного как рак Петю и заключает: - И ты нас, Шухмин, не позорь, ты презрение к нам не смей вызывать. И работу нашу тоже не позорь. Первый и последний раз тебе это говорю, И всем, кстати, тоже. Прогоним, учти, Шухмин. Без сожаления прогоним, с позором.