Змеи и лестницы полностью

– О, нет. Он был немцем. Поехал работать по контракту в одну из африканских стран. Правда, через три года вернулся. Сделал неплохую карьеру, надо сказать. И теперь возглавляет какой-то крупный институт.

– А Ханне-Лори?

– Она осталась.

– В Африке?

– Да. Прожила всю жизнь среди диких, прости Господи, племен. А незадолго до своей смерти позвала меня в гости.

– А вы?

– Слишком далеко, слишком опасно. К тому же, у меня больные ноги. И я никогда не была авантюристкой.

Таинственная Ханне-Лори, не имеющая никакого отношения ни к Гвидо, ни тем более к Готфриду Шоллю, парадоксальным образом занимает все больше места в воображении Миши. Ханне-Лори, в отличие от фрау Дурстхофф, – авантюристка, это несомненно. Женщина свободная, как ветер, чуждая всяким условностям. Вот кто никогда не стал бы придерживаться строгой системы в развеске фотографий на стене.

Никакой геометрии, убивающей чувства.

– Я могу взять вот этот снимок? Обещаю вернуть его в самое ближайшее время.

– Конечно-конечно, деточка.

Старуха подмигнула комиссару полиции и заговорщицки улыбнулась: уж она-то знает, зачем Мише понадобился снимок ее давней подруги. Фрау Дурстхофф не пропускает ни одного полицейского сериала, она в курсе всех последних веяний криминальной науки. Установить личность по фотографии не составит большого труда, для этого существуют специальные компьютерные программы. Они с Мишей даже обсудили это на стерильной кухне Россетти, в присутствии микроволновки, холодильника и новенького кухонного комбайна с пятью скоростями. А потом снова вернулись в комнату.

– Гвидо ведь часто уезжал – на соревнования, на сборы?

– До того, как ушел из спорта, – частенько.

– В его отсутствие вы бывали в квартире?

– Что значит – бывала? – насторожилась старуха. – Если вы намекаете, что я сую нос не в свои дела…

– Просто уточняю детали.

– Каждую вторую и четвертую пятницу месяца, с трех до шести, я убираюсь здесь. Забираю в стирку постельное белье. Начищаю посуду до блеска. Смахиваю пыль с фотографий. Гвидо любит, чтобы все сверкало, такой он человек.

Миша с сомнением посмотрела на верхний ряд фотографий, взметнувшийся едва ли не к потолку. До него не дотянется даже ее помощник Томас, рыжеволосый двухметровый детина, – что говорить о сухонькой маленькой старушке? Но старушка оказалась не промах: перехватив взгляд комиссара полиции, она пояснила:

– А для фотографий приходится брать стремянку, она стоит в кладовой.

– Это… не опасно? С вашими больными ногами?

– Залезть на стремянку – это не в Африку скататься. Пока справляюсь.

Теперь уж не придется корячиться, кончились твои мучения, – подумала Миша, а вслух произнесла:

– Как долго провисела здесь фотография Ханне-Лори?

– Не меньше двух лет. Так и есть, в прошлом месяце как раз два года и исполнилось.

– А эта? – наконец-то Миша сделала то, что давно собиралась: постучала кончиками пальцев по фигуре NN.

– Тоже давненько. Пожалуй, даже раньше, чем появилась Ханне-Лори…

Тема с NN заглохла так же быстро, как и возникла. Его присутствие здесь может быть такой же случайностью, как и присутствие нескольких других высших чиновников (не только спортивных) и медийных персон. Как ни крути, Россетти (в те времена, когда делались снимки), был чемпионом по стрельбе, – и мало кто из сильных мира сего откажет себе в удовольствии попиариться на фоне знаменитого спортсмена. Но даже если фотография на стене – случайность, это не отменяет главного: Россетти общался с Готфридом Шоллем и – хотя бы шапочно – был знаком с NN. Так Миша снова возвратилась к истории, рассказанной Айди, а потом – и к нему самому: что поделывает он в далеком, почти нереальном Гонконге? Так ли тоскует по ней, как она по нему?

Пока Миша предавалась воспоминаниям о возлюбленном, случилось кое-что занятное: фрау Дурстхофф выудила таки «чужака». Нижний ряд, пятая карточка – цветная, как и ее соседки справа и слева: Гвидо раздает автографы, склонившись над столом. Лица не видно, его заслоняет козырек черно-голубой бейсболки с надписью «San Jose SHARKS», – да, собственно, Гвидо ли это? Никаких сомнений, если исходить из логики «фотографической» стены, которую теперь (после смерти Россетти) смело можно назвать мемориальной. Меняются лишь сюжеты и окружение, а сам стрелок – величина постоянная.

Пристальнее вглядевшись в фотографию, Миша удивилась: почему она не отметила снимок раньше? Фактура его заметно отличалась от фактуры всех остальных; оставалось только вынуть «San Jose SHARKS» из рамки, – что и было немедленно проделано.

Журнальная картинка!