Сам Лёшка улыбался, глядя на Гриба, который отталкивал Жору и бормотал — сначала тихо, а потом уже в голос стал выкрикивать:
— Клубника, хрен! Я люблю клубнику!
— Оставь Грибу! — скомандовал Лёшка, и Жора мгновенно отодвинулся. А Гриб принялся загребать огонь и тащить пальцы в рот, видно, ел клубнику горстями. Андрей отвернулся, а Лёшка встал и сказал нормальным уже голосом:
— Пошли, парни, чего мешаться. Эй, Гриб!
— Отвали! — сказал Гриб, продолжая своё занятие.
— Ты хоть ртом не хватай. Надо культурно.
— Катись ты! — сказал Гриб и нагнулся над банкой.
— Лёх, может не надо… — начал было Андрей.
— Ничего, — сказал Лёшка. — Пусть кушает. Идём. Жора! Аллес!
Жора дёрнулся —
— Покажи-ка… Да нет, нестрашно.
— Это чего было? — потрясённо спросил Жора.
— Больно? — спросил Лёшка.
— Немножко если, — сказал Жора. — Ну ты даёшь! Я ничё не чувствовал даже! Ну ты вообще! А этот чего? Чего это он делает?!
— Да дебил, — сказал Лёшка. — Я ж сказал — потрогайте, а он гляди чего делает! Сдурел!
Жора бросился оттаскивать Гриба от банки, Гриб вырывался, отмахивался и начал, наконец, драться. Тогда Лёшка носком ботинка опрокинул банку. Пламя потухло. Тут же утих и Гриб, и тут же его достало тоже, он зашипел, запрыгал и потрясённо на Лёшку уставился.
— Ты! Ты!.. Хрен! Ты чё сделал, хрен?!..
— Понравилось? — спросил Лёшка.
— Ты чё! — сказал Гриб. Было уже совсем темно, и что там у него с руками и губами, Андрей не видел. Жора, восхищённый "фокусом" и обжёгшийся, видно, несильно, попытался Лёшку загородить. Но Лёшка отстранил его и шагнул к Грибу.
— Может, ещё разок? Хочешь?
— Да я тебя разотру! — сказал Гриб, пятясь от него и держа руки перед собой — точный зайчик из мультфильма. — Разотру же…
— Да мой ты хороший, — сказал Лёшка. — Не вышло из тебя саламандры.
— Ёкнутый! Пацаны, он ёкнутый, что ли?..
Лёшка хлопнул его по плечу и сказал:
— Вали домой. Давай! Намазаться не забудь чем-нибудь.
И Гриб побежал — сначала задом, едва не упал, потом повернулся, наконец, и рванул со всей силы.
Когда они отделались, наконец, от Жоры, требовавшего продолжения банкета, Андрей всё же сказал:
— Зря ты так. Я бы ему хавчик начистил, да и всё…
— Не, Дрейчик… Это скучно.
— А Жорик не обжёгся?
— Чуть-чуть только.
Они подошли к подъезду, и в свете лампочки под козырьком Андрей увидел, что Лёшка бледный, такой бледный, будто мелом его измазали.
— Эй, ты чего?!
— Подожди, — сказал Лёшка и побежал в кусты. В кустах его стошнило, и Андрей кинулся следом, схватил за плечи:
— Тебе плохо, да?!
— Не видишь, что ли! — огрызнулся Лёшка, вытирая рот. — А не делай гадости… Да, Дрейчик? — Он сплюнул и присел на корточки. — Да?
— Почему, — сказал неловко Андрей. — Он же первый начал.
— Жорик теперь достанет, — сказал Лёшка. — Здорово вышло, да?
Андрей присел рядом и увидел, что Лёшка плачет.
— Ты чего?!
— Здорово, да? — сказал Лёшка. — Класс.
— Класс, — подтвердил Андрей.
— Вынеси водички, — сказал Лёшка. — Умыться надо.
Андрей побежал домой и в ванной, сунув под кран молочную бутылку, опёрся локтем на раковину, закрыл глаза, отгоняя подступивший внезапно страх — за Лёшку, наверное… Но раздумывать над этим он не стал, наполнил бутылку и понёсся вниз.
У подъезда уже никого не было. Андрей завертел головой, и тут его окликнули — сверху.
— Дрейчик, — сказал с балкона своей квартиры Лёшка. — Я тут.
— Ага, — сказал Андрей и поставил бутылку на лавочку.
— До завтра, ладно?
— Ага, давай.
И Лёшка ушёл с балкона, а Андрей ещё довольно долго сидел у подъезда, перебирая в памяти детали сегодняшнего "развлечения". Он чувствовал себя весьма неуютно: скучно там или нескучно, а всё-таки лучше было морду набить… И Лёхе бы плохо не стало…
Но ни тогда, ни раньше, ни позже он ни разу не задумался, как получались у Лёшки подобные штучки. Никто не задумывался. Привыкли, может. Наверное, просто привыкли…
— Значит, шантаж, — сказал Корней.
— Шантаж, — сказал герцог. — Собственной персоной. А что прикажете делать
маленькому человеку, когда в его дом вламываются вооружённые громилы?
Терпеть, приспосабливаться, чтобы улучить соответствующий момент…
Воскресная ночь, осыпавшая Андрея Карцева подарками и надеждами, с великим сыщиком повела себя в точности наоборот. Оно и понятно: сование носа в чужие дела, даже из высокогуманных соображений, — занятие скользкое и наказуемое. Особенно ежели пренебречь дельными советами и предложенной защитой.
Впрочем, советчик и защитник тоже оказался не на высоте.
