И тогда ей вдруг становится очень страшно, до безумия страшно от тишины, которая наступает после его слов, слова падают на нее, как мешок на голову, веревка затягивается на шее. Она ощущает ужас и ей страшно, что не хватит воздуха хоть что-то сказать, прежде чем он уйдет. Елки упадут на нее и погребут под своими лапами, если она останется одна. Зверек вот-вот вырвется на свободу, она слышит, как его зубы вгрызаются в последний бастион. Парнишка уже запрыгнул на велосипед и стоит, широко расставив ноги, однако уезжать, похоже, не собирается и нервно роется в карманах в поисках сигарет и спичек. Внезапно ее охватывает дикая радость, потому что она понимает, что мальчик ждет ее слов. И эти слова неловко вываливаются из нее, толкаясь, как люди в очереди: понимаете, вы, может, их знаете… мне надо к Боргам… в дом Боргов… он вроде как здесь, на Майвэген… может, вы знаете, где это… может, вы…
К Боргам, значит, говорит он и радостно засовывает в рот очередную сигарету. Да, их по субботам не бывает. Приятный дядька, я с его сыном играю в бадминтон у них во дворе. Сегодня их нет, значит.
Нет, отвечает она, радуясь возможности поговорить, не особо задумываясь, у нас там, понимаете, посиделки сегодня, с друзьями, вот я вперед и поехала, чтобы прибрать все да приготовить.
А-а-а, там у них, там в доме-то, значит, никого, говорит он и дрожащей рукой подносит спичку к сигарете. Но она сама слишком разволновалась, чтобы заметить его волнение, и быстро, не раздумывая, произносит: а не хотите ли со мной, дорогу покажете. Да, тут у нас такая кутерьма, с первого раза-то и не разберешься, куда идти, быстро отвечает он, снова слезает с велосипеда и перекатывает его за руль на другую сторону дороги, все время оказываясь на пару шагов впереди новой знакомой. Теперь этого засранца через весь Эншеде тащить, с нежностью говорит он, кивая на подпрыгивающий на щебенке велосипед.
Ирен идет следом, глядя на его худощавую спину и тонкую шею под копной вьющихся волос. Фартук завязан большим, небрежным узлом и дергается при ходьбе, словно хвостик, бьет парнишку по попе, туго обтянутой выцветшими, залатанными синими штанами, из которых он явно вырос. Сам, наверное, фартук завязывал, думает она с улыбкой и снова с удивлением замечает, что растрогана.
Они проходят через ельник — там тихо и темно, под деревьями валяются пустые консервные банки, яичная скорлупа и рваные пакеты. Но вот ельник заканчивается, тропинка резко становится шире, с обеих сторон появляются заборы, и вскоре они идут уже по настоящей дороге, засыпанной гравием и изрезанной корнями давно срубленных деревьев. За заборами виднеются домишки и недостроенные коттеджи, отделенные друг от друга нарядными, выкрашенными в веселые цвета заборами. Со стороны, выходящей к лесу, участки не огорожены — наверное, чтобы не надо было выходить за калитку, когда срочно понадобится справить нужду. Ибо позади домиков ровной шеренгой, как солдаты на параде, выстроились с любовью и выдумкой украшенные резьбой кабинеты уединения — ровнехонько на границе, где заканчивается участок и начинается лес. Складывалось впечатление, что домовладельцы всю свою душу вложили в то, чтобы сделать как можно более нарядными и достойными именно эти жизненно необходимые постройки.
Ирен идет рядом с мальчишкой, он везет велосипед за руль, она время от времени поглядывает на его напряженное и мрачноватое лицо. От конца сигареты поднимается тонкая струйка синего дыма. Губы напряженно сжимают фильтр и крайне неохотно выпускают дым. Ей кажется, что мальчишка снова напрягся и помрачнел, как тогда, на проселочной дороге, и, чтобы разрядить обстановку, она вдруг говорит: а знаете, у меня дедушка тоже как-то работал на скотобойне — но не выдержал. Папа рассказывал, что его начинало тошнить, если на обед мясо подавали.
Тут у парнишки загораются глаза, но она неверно истолковывает этот огонек, и он тут же говорит, чуть не срываясь на крик: да, поначалу бывает тяжко, но потом привыкаешь. А уж как привыкнешь, так можно разделывать разрезанную свинью и не чувствовать вообще ничего, ни капельки. Как по мне, так хуже всего, что эти заразы еще и кусаются, они ж злобные черти.
Удерживая велосипед одной рукой, другой он неожиданно задевает ее ладонь. Впервые прикасается к ней. Она чувствует, как его потная рука прижимается к тыльной стороне ее ладони, и даже на всякий случай бросает взгляд вниз, чтобы убедиться, что это пот, а не кровь. Вот, к примеру, на днях, говорит он, и от возбуждения у него даже голос срывается, одного парня у нас вот тут боров хватил зубищами. Он дотрагивается до ее пальцев, чтобы показать, куда именно пришелся укус, и у него костяшки треснули как фарфор, продолжает он, сжимая сильнее, чтобы она почувствовала, как кусается боров.