Какой воспитанный господин, думаю я, отряхивая барышне спину. Но не успел я с ней и словечком перекинуться, как она запрыгивает на велосипед и уматывает с такой скоростью, будто за ней сам черт гонится. Тут-то я и понял, что все это время ей просто было страшно, и вообще она все это от страха. Большего разочарования я в жизни не испытывал.
Прошло, значит, несколько дней, я и думать забыл про всю эту историю и, сославшись на больную спину, удачно прикомандировался: перекрашивать теплоход, который конфисковали во флот. И тут проходит слух, что меня сажают на гауптвахту к лейтенанту Вестеру. Так оно и вышло. После обеда приходит этот манерный господин на верфь, теперь-то в форме, но сигара и пухлое личико на месте, и выглядит он уже не так дружелюбно. Вам приказано явиться завтра, в субботу к трем часам, говорит он, за что — сами знаете. Разворачивается и уходит, а я думаю — вот ведь не повезло. Еще и во время увольнения.
Прихожу я в субботу, приуныв, на набережную и замечаю, что я тут не один. Стоят еще трое у края и мрачно пялятся на грязную воду. Ровно в три на капитанский мостик выходит лейтенант Вестер и приказывает подняться на борт. Ругаться — не ругается, встречает нас спокойненько на носу. Разговаривает с нами так, словно мы на увеселительную прогулку собираемся. Обращается к нам «господа», и весь такой милый, что нам начинает казаться, что товарищи наши что-то перепутали. Сначала займемся физической подготовкой — в машинном отделении, там приятная прохлада, говорит он. Мы, дураки, обрадовались и по его просьбе разуваемся и снимаем носки. Но в машинном отделении вовсе не прохладно, потому что в печах горит огонь, а дверцы приоткрыты, и вот мы потеем в своей форме, хотя еще ничего и не делали. Начинается физическая подготовка, и мы понимаем, зачем он попросил нас разуться. Насыпал на пол углей и заставил нас прыгать по ним, приподниматься на носках, а потом отжиматься прямо на колючих горячих углях. Поначалу нам удается не вставать на самые острые угли, но темп ускоряется, рассчитывать движения уже невозможно, и через пятнадцать минут таких упражнений у нас руки-ноги в крови, и нам кажется, что в аду и то не так худо. Через полчаса кровь останавливается, и удивительно это — ко всему человек привыкает, потому что на самом деле уже ничего не чувствуешь, потому что раны забились угольной пылью и перестали кровоточить, но пылью забит и рот, и пить хочется так, что, кажется, убил бы за стакан воды. Через сорок пять минут уже вообще не больно, да и пить не хочется. Просто сил нет, и ни о чем больше не мечтаешь, кроме как упасть прямо в эти угли и заснуть прямо на них. Но об этом не может быть и речи, потому что физподготовка рассчитана на час, и, когда час заканчивается, все приходят в норму, и даже немного жаль, что закончилось, раз уж завели эту шарманку. Только когда лезешь вверх по лестнице, чувствуешь, что руки и ноги превратились в сплошные раны, перед глазами пляшут красные пятна, и хочется свернуть шею тому, кто все это устроил, но почти сразу же накатывает такая усталость, что ты готов кричать «ура!» своему мучителю, лишь бы отпустил. Думаю, мы вчетвером были примерно в одном состоянии, пытаясь найти раскиданные по палубе сапоги и носки. Надеть их мы даже не пытались, потому что понимали, что ноги наши еще не скоро можно будет запихнуть в обычную обувь, и сразу заметили, как невероятно тяжело ходить по полу, не засыпанному острыми углями.
Если бы на этом все и закончилось, то ничего бы и не случилось, мы дошли до состояния, в котором человек перестает быть опасным. Это же так, волнами, происходит. Первые полчаса ты в бешенстве, потом впадаешь в апатию, потом снова впадаешь в бешенство. Тут лейтенант собирает нас на носу, показывает на фок-мачту и говорит, что хочет сфотографировать нас на ней, как мы стоим там, наверху, и держим блок на рее. Тут-то мы четверо и поняли, даже не взглянув друг на друга, к чему он клонит. Сначала мы на своих израненных ногах сходили за лежавшей на набережной стремянкой и, чуть не плача от адской боли, приладили ее к фок-мачте. Потом пошли туда же за блоком — тяжеленная железная штука, вчетвером с трудом ее подняли. Затащили на борт, остановились отдышаться, стоим смотрим вверх на рею, она высоко-высоко, а сил-то у нас не осталось.