Она вдруг прилегла на кровать и уставилась в потолок потухшими глазами. Будьте добры, разбудите меня, когда он вернется из цирка, сказала она, обещаете? Я так обрадуюсь, когда увижу его, добавила она и моментально уснула. Некоторое время Сёренсон сидел неподвижно, прислушиваясь к капающей из крана воде и дыханию старушки. Когда ее храп стал громче капанья воды, он решил сбежать, оставив дверь незапертой, чтобы хозяйка не проснулась. На верхнем этаже дома веселье было в самом разгаре: рыжая девушка кричала, играл граммофон. Ему ужасно захотелось, чтобы его кто-нибудь приласкал, захотелось все кому-нибудь рассказать. Но в целом он уже вернул себе душевное спокойствие: ему казалось, что у него в груди весы, и чаши весов примерно на одном уровне. Он не знал, что на гирьках были надписи «трусость» и «плохо сдерживаемый ужас», но весили гирьки совершенно одинаково, поэтому внутри у него царила полная гармония.
Уже в подъезде он столкнулся с мальчиком. Тот стоял около выключателя, хотя на лестнице и так горел свет. Взглядами они не встретились, и мальчик пробежал бы мимо, если бы Сёренсон не остановил его. Он сделал это не потому, что принес мальчика в жертву. Просто хотел поблагодарить его за то, что мальчик для него сделал. Не каждый день кто-то совершенно добровольно жертвует собой ради спокойствия другого человека. Для этого часто приходится сначала кого-нибудь избить, а тут все произошло само собой. Он прижал мальчика к себе и медленно погладил по голове. Интересно, какая тарифная сетка у жертв? Двадцать пять эре хватит или тут и целой кроной не откупишься?
Пребывая в этих размышлениях, он вдруг заметил, как худенькое тело мальчика обмякло и повисло у него на руках. Потом тело напряглось, голова упала на сторону, и его начало рвать. Сёренсон поддерживал ребенка за плечи, чувствуя, как сильно его выворачивает. Потом осторожно перевернул его на спину, лицом к себе, и тут их глаза впервые встретились. На лестнице горел свет, поэтому он не мог не увидеть в глазах мальчика, почему того вырвало. Его рвало не от вина или жирной еды. Его тошнило от этого ужасного взрослого мира, от лживости всех поступков взрослых и от их трусости — то есть ужаса перед страхом. Его тошнило от Сёренсона, который решил, что можно сбежать от тревоги за все, что происходит с другими людьми, как убегают из ресторана, не оплатив счет.
Сёренсон бросился бежать через площадь, на улице было прохладно, но с него градом катил пот. Он обогнул обелиск, добежал до залива и уставился в воду как в огромную чернильницу. Только теперь он осознал, что почти все его поступки были трусливым бегством. Понял, что вся эта комиссия по установлению личности пришла лишь к одному выводу: что их начальник — просто-напросто трус. Не останавливаясь, он бежал по мосту Шепсбрун, но к концу моста так выдохся, что чуть не упал. Оперся на парапет и стал смотреть, как черная вода извивается в муках, закручиваясь в водовороты далеко внизу. Прогулочные теплоходы пиявками присосались к набережной, ресторанные музыканты убрали инструменты и ушли домой. Фонарь над киоском с сосисками на мосту Норрбру расплескивал тусклый свет.
Решившись наконец посмотреть в сторону Гранд-отеля, Сёренсон увидел, что в нижнем иллюминаторе яхты горит свет. Свет стекал по борту и угасал где-то под водой. Там все и произошло. Он пытался не смотреть туда, но стоило посмотреть в сторону Оперного театра — там оказывался освещенный иллюминатор, а когда смотрел на остров Шепсхольмен с его почерневшими деревьями, иллюминатор все равно стоял у него перед глазами. Как это все-таки неприятно, когда у тебя перед глазами стоит иллюминатор. Он попытался убрать его из глаз словно соринку, но ничего не вышло.
Собравшись с силами, он решил идти дальше и вдруг нащупал у себя в кармане тряпичную куклу. Достал ее и стал рассматривать в свете иллюминатора, все так же стоявшего перед глазами. Чиркнул спичкой, поджег торчавшую из разреза набивку и бросил вспыхнувший факел в воду. Прижавшись лбом к иллюминатору, он смотрел, как кукла сверкнула над водой, будто светлячок, тут же погасла и поплыла по течению. Наверное, вскоре ее прибило к набережной, и там она и осталась, среди пустых спичечных коробков или использованных средств предохранения. Fini.