Не ходи, девица, в темный лес.Не ищи зачарованного родника, что открылся промеж корней древа полозова. Не бери воды. А коль возьмешь, то берегись, ибо непроста эта водица. Потечет по лицу слезами непролитыми, да и смоет, что страх, что боль, что любовь, которая пуще иного яда. Бекшеев и Зима отправляются в небольшую деревеньку Змеевку. В окрестностях её находят тела молодых женщин, умерших от укуса гадюк. И вроде бы не так уж часты подобные несчастные случаи, и гадюк в окрестностях хватает, но что-то заставляет сомневаться. Так ли все просто?
Старая гадюка никак не хотела кусать, все норовила выскользнуть из рук. Теплое тело её, мягкое, жирное, извивалось. Хвост то обвивал запястья, то стекал с них, норовя увлечь за собой всю змею. Она слегка шипела, высовывала язык, но, перехваченная ловкими пальцами под головой, замерла. А когда пальцы эти больно сдавили змеиное тело, все же сделала то, чего от нее ждали.
– Умница, – сказал человек, разжимая руку.
Змея шлепнулась на землю и поспешила убраться. Черный хвост её спешно ввинтился во влажные листья, чтобы в следующее мгновенье вовсе исчезнуть.
Женщина, лежавшая на земле, не шелохнулась. Тихая какая.
Теплая.
Человек лег рядом, приобняв её. Она дышала. Пока еще дышала. На бледной коже руки осталась пара пятнышек крови, но это не страшно.
Ей ведь не больно.
Ничуть.
И значит, он все делает правильно.
Человек достал из мешка вторую змею и аккуратно уложил на рассыпавшиеся по мхам волосы. Гадюка была слегка сонной, а потому послушно свернулась клубком. А после и устроилась поближе. Её влекло тепло пока еще живого человеческого тела. И позже гадюка даже переберется на грудь или на живот. Змеи почему-то очень любят лежать на животе.
И если повезет, так их и отыщут.
Человек не знал, сколько все длилось. Он просто лежал, слушая чириканье птиц где-то там, высоко. Наслаждаясь теплом – позднее летнее солнце пробивалось сквозь ветви, рассыпая кружево света по травам. Но вот дыхание становилось слабее и слабее.
И он четко ощутил момент, когда все свершилось. Нить жизни оборвалась.
На глаза привычно навернулись слезы, но человек умел их прятать. И сейчас справился. Он полежал еще немного, но лежать рядом с мертвецом было неприятно. И человек, подавив вздох, поднялся. Еще раз окинул тело.
Гадюка никуда не уползла. Ленивые они становятся.
Переложить?
Или нет. Все должно быть так, как есть… разве что перышко еще. Перышко человек прихватил заранее. И теперь, вытащив прядку кудрявых волос, принялся аккуратно выплетать косичку.
– Лети, перышко, через полюшко…
Губы шевелились, и песня звучала в голове. И становилось легче, как когда-то давным-давно…
– …смахни, перышко, мое горюшко…
Перо выскользнуло из пальцев и упало в мох.
Вот ведь…
Незадача.
И стоило потянуться к нему, как с тихим упреждающим шипением подняла голову старая гадюка. Нехорошо получилось. Неправильно.
И пальцы дотянулись-таки до пера.
Вытащили.
Вплели в волосы. Вот так будет лучше. Определенно.
С утра зарядил дождь.
Ненавижу дождь, особенно в Петербурге. Здесь и так все сизо-каменное, тяжелое, а уж в дождь и вовсе все затапливает какой-то нудной тяжелой серостью. И сырость-сырость. Пусть Бекшеев и велел печки топить, дров не жалея, от сырости не спасает. Пробирается она, расползается, растворяется в воздухе. И вот уже внутри жарко и сыро.
И тело покрывается испариной.
Воздух пахнет плесенью. Бумаги и те набираются воды, разбухают. Чернила начинают ползти, грозя вовсе исчезнуть. А на окнах привычно ложатся лужи.
Валентина их смахивает каждое утро. И вечером тоже. Но они появляются снова и снова.
– Чего такая мрачная? – а вот Бекшееву погода ни по чем. Довольный до того, что прямо бесит.
– Дождь.
– Это да… осень ведь.
Только сентябрь.
Сентябрю положено быть иным. Чтобы свет там. Солнце днем. И ощущение, будто лето никуда не делось. А вечером – прохлада и иногда, когда месяц уже на излете, то и заморозки. Легкие. Чтоб напомнить людям о близости осени.
Но не вот это вот.
– Чай будешь? – Бекшеев, зараза этакая, улыбаться не перестает, но чаю наливает в преогромную кружку, им же и подаренную.
И чай душистый, травяной.
А к нему пряник.
Я кошусь подозрительно, пытаясь припомнить, с чего бы вдруг посеред рабочего дня и этакое нарушение субординации. Нет, Бекшеев в принципе про субординацию вспоминает редко, если вовсе вспоминает. По-моему, он полагает её этакою начальственною придурью, которая временами изрядно мешает работе.
Но вот… пряники – это чересчур.
– С Ольшевским что?
