«Вообще-то – по статусу – я – лицо контролирующее. Мне самой не положено летать с вами и, тем более, швырять вас с парашютом. Но вот эту пятерку, – указала она на нас, – я, в виде исключения, беру на себя».
Я успел рассмотреть ее глаза: серые в коричневую крапинку. Потому иногда, когда она смотрит вниз, они кажутся карими. И глядят с таким обыденным спокойствием, словно им никогда в жизни не был ведом страх.
И вдруг они укололи меня точечками зрачков.
«А тебя, – почему-то обратилась она ко мне. – Я буду облетывать первым».
Я не знал, что такое «облетывать». Слышал, дед пчел по весне облетывал. Это тогда, когда они забывали, что это такое, и норовили больше сидеть в улье, чем летать. А зачем «облетывать» человека? Тем более меня. Умнее я от этого явно не стану. Но я все равно чуточку возгордился, что мне выпала такая честь.
Она быстро переоделась в комбинезон. Зато меня одевали целым «колхозом». А мои друзья конечно же подначивали и подъеферивали.
«Не забудь ботинки подписать!» – кричал Зоська.
И Комар туда же:
«Хоть бы завещание составил, кому твои кальсоны достанутся».
И вот мы с нею топаем к самолету, что, как козел, стоит, привязанный к какому-то одинокому дереву. Подходим. Я этак небрежно пнул ногой нижнее крыло, спросил:
«На этой этажерке, что ли, полетим?»
«Ага! – подтвердила она. – Ты у меня заместо полного собрания Джона Голсуорси будешь».
«Кто это?» – интересуюсь.
«Полетишь – узнаешь!»
Мотор сперва затарахтел, как телега по кочковатой дороге, потом долго выбирал себе то один тон, то другой и, наконец, зазвенев, обрел вдруг силу, и самолет задрожал как нетерпеливый конь, готовый сорваться в намет.
Меня стало подмывать волной страха и восторга гораздо раньше, чем мы взлетели, когда скорость сначала достигла привычной мне – автомобильной, – потом и превзошла ее. И вот на этом переломе, когда уже явно колеса вот-вот оторвутся от земли и тряска, которая вдруг оборвалась, вошла в душу, и я заорал что-то непонятное самому себе, но, видимо, доступное моему инструктору, раз она услышала. И Роза Олейник показала мне большой палец.
А самолет все пер и пер вверх, и мне даже не верилось, что это ведет его девушка, прижухшая в кабине как белка в дупле. Казалось, он летел сам по себе. И, оборвав ор, я вдруг запел:
«Все выше и выше, и выше…»
И вдруг – голос:
«Подожди, сейчас ты у меня не то запоешь!»
Я обалдело замолчал и чуть не прикусил себе язык, не подозревая, что на мне шлемофон, а самолет оборудован обыкновенным переговорным устройством.
Когда же мое изумление прошло, я попытался интеллигентно схамить:
«А между прочим, трижды мастеру, да еще в воздухе, угрожать необученному дундуку не личит».
Расчет мой был прост в своей наивности. Может, мой живой речитатив размягчит ее окаменевшее от бесконечного риска сердце, и она не выполнит свою угрозу.
Но она молчала. И, как теперь мне казалось, натужно гудел мотор, и внизу проплывали подробности местности, которая могла стать моей могилой. И вдруг я увидел – конечно, в миниатюре – настоящее кладбище. Его вымыло из моих глаз бесконечное поле, словно исхлестанное плетьми, промереженное дорогами и стежками. И опять у меня все сжалось внутри, когда я увидел, как две из них пересеклись крестом, и именно в это место, как мне показалось, стал падать самолет.
Говоря откровенно, мне так и осталось непонятным, почему из нас пятерых она выбрала именно меня. Ведь Зоська с ней «базарил», или, как она выразилась, «контактировал». А я смиренно молчал, как вобла. Даже не подхихикивал, как Бугор. Может, просто глупее других улыбался.
Но теперь уже поздно выяснять. Сейчас главное, предугадать, что же входит в мудреное понятие «облетывать», и по-достойнее встретить все, что свалится на мою голову. Если, конечно, в результате этого «облета» она не слетит с моих плеч.
Я до сих пор не знаю, как называются те фигуры высшего пилотажа, которые она выписывала со мной на борту. Может, то были знаменитые «бочки» или, менее мне понятные, «иммельманы».
Только, нацелив сперва самолет в тот самый «крест» из дорог, она потом кинула его куда-то в сторону так, что ноги мои взметнулись в небо, голова полетела к земле и даже язык стал тяжелым.
А я просто сучил ногами, то ища ими опору, то чувствуя, как они наливаются неимоверной тяжестью. И еще. Меня то и дело прижимало то к одному, то к другому краю кабины, и ремни, как не очень искусный жулик, общупывали меня со всех сторон.
«Не слышу голоса!» – всякий раз говорила Олейник, когда мы выходили из очередного «штопора» или чего-то в этом роде.
А я боялся открыть рот. Потому что мне казалось, что зубы в нем расшатались до того, что теперь – горсткой – грудились у губ. И стоит мне выпустить слюну, как они улетят вслед за ветром, который пытается выбить у меня дыхание.
И когда самолет выравнивался и мы какое-то время летели относительно спокойно, я недоумевал, как можно не перепутать землю с небом, надолго повисая вверх ногами.
И опять в глаза все лезло и лезло то это чертово кладбище, то крест из дорог.
Но вот Олейник объявила:
«А сейчас перехожу на «скольжение».
