Вернувшись домой, я разделась и встала перед большим зеркалом в дверце шкафа. Точно так же, как каждое утро делала Маргарет, озабоченно изучая свое лицо и тело: хороша ли, не постарела ли за ночь. Маргарет, несмотря на все свои беды, умерла молодой и красивой. А вот я осталась собой недовольна. Хотя, казалось бы, не все ли равно?
Фигура моя после родов осталась почти прежней, если не считать того, что грудь выросла минимум на два размера. А вот лицо… Из зеркала на меня смотрела унылая тетка под сороковник. Тусклая кожа, круги под глазами, наметившиеся морщинки. Отросшие волосы, которые давно нуждались в краске. Но главное — шрам на животе. Хоть и мазала я его специальным гелем, чуда не случилось, выглядел он все равно жутко.
Накинув халат, я вытащила планшет для рисования и попыталась вспомнить татуировку Аманды Норстен. Змей Уроборос, свернувшийся двойным знаком инфинити. Бесконечность пространства и времени… Отвергнув несколько вариантов, я набросала еще один, который больше был похож на Джереми, поджавшего лапы. Такого, каким мы с Тони видели его между жизнью и смертью.
Поиграв с размерами и масштабами, я задумалась о цвете. Зеленый вызывал определенные ассоциации, синий наводил на мысли о блатных наколках. В результате рисунок остался просто контурным. Распечатав его, я снова пошла к зеркалу, прикладывая к шраму так и эдак.
— Не лучший вариант.
Я вздрогнула, уронила листок и запахнула халат. Федька стоял в дверях и смотрел на меня. Со всей этой возней я даже не услышала, как он вошел в квартиру.
— Сам по себе рисунок хороший, но лучше его на плечо или на лопатку, — сказал Федька, подобрав листок. — А на живот не пойдет. Во-первых, весь шрам не закроет. А если растянуть в ширину, будет некрасиво. А во-вторых, змеюкина башка будет выглядывать из трусов. Я увидел у Андрюхи альбом, на такие шрамы он обычно делает всякие цветы и листья гирляндами, очень красиво получается. Я тебя отведу к нему, если хочешь.
Сам Федька был фанатом татуировок. Когда-то, до встречи с ним, я считала, что тату — это вульгарно, если не сказать хуже, но потом свое мнение изменила. Ему они очень даже шли. Филин на одном плече, кельтский крест на другом, ниже галльский орнамент.
«Одна беда, — говорил он, — трудно остановиться. Если после первой решиться на вторую, потом уже на это дело подсаживаешься».
— Можно еще надпись какую-нибудь. Или павлинье перо. Или вот так прямо застежку-молнию — прикольно было бы, — он отвел в сторону полу халата и осторожно провел пальцем по шраму…
Все получилось спокойно, без экстаза. Как будто устало. Как будто привычно. Совсем не так, как было у нас когда-то. Нет, я не представляла на его месте Тони. Наверно, я вообще ни о чем не думала. Просто плыла среди белых облаков, позволяя ему делать со мной все, что захочется.
Смогу ли я когда-нибудь стать такой, как раньше? И хочу ли этого?
Потом мы лежали молча, его рука под моей головой. Рядом — и в тысяче километров друг от друга. И я снова вспомнила все то же: «omne animal post coitum triste est». После соития всякая тварь печальна…
Эта фраза пришла мне на ум в Отражении, когда Маргарет и Мартин впервые были близки. Она была счастлива, а я грустила, потому что, сама того не зная, ждала Тони. Потом ее же сказал он, когда наши отношения пошли по второму кругу. Тогда нас исподволь мучило то, что пряталось в глубинах памяти — даже не нашей, а наших двойников, наших половинок, с которыми мы были связаны сквозь пространство и время. Но лишь сейчас я поняла истинный смысл: каким бы фантастическим ни был секс, тварь все равно будет печальна, если нет любви.
— Что тебе подарить на день рождения? — спросил Федька, осторожно убирая руку.
Он всегда спрашивал. Пожалуй, единственным «удиви меня» были туфли, которые купил, когда чуть не сбил меня машиной и я сломала каблук. Даже украшения он дарил мне так: «Давай купим тебе что-нибудь к тому зеленому платью». В этом был свой плюс: его подарки по моей наводке всегда были удачными и уж точно не валялись в дальнем углу, будь то корзина экзотических фруктов или интимный эпилятор. Федька вообще был педант до мозга костей. Истинный Козерог. Тогда как я — Близнецы — всегда пребывала в двойственном состоянии вечных сомнений.
— Шелковую пижаму, — сказала я.
Федька приподнялся на локте и посмотрел на меня с недоумением:
— Пижаму?! Ты же никогда их не носила.
Я сама не понимала, почему сказала это. У меня действительно никогда не было ни одной пижамы. Ну, может, только в раннем детстве. Я вообще предпочитала спать голой, а ночные рубашки держала для поездок или больницы. Но сейчас уверенность была просто железобетонной: именно пижаму, именно шелковую. И ничего другого.
Захныкал, просыпаясь, Витя. Я нашла на полу скомканный халат, надела, путаясь в рукавах, и взяла его на руки. Все пошло своим чередом.
Вечером Федька перебрался из гостиной в спальню.
А о своем дне рождения я благополучно забыла. Точнее, перепутала дни. Они были настолько похожи один на другой, что я встала в твердой уверенности: сегодня еще только четверг, первое июня.
