Но она не могла ничего объяснить. Только трясла мои руки и взирала на меня с ужасом, которого мне никогда не забыть. Бледность ее в тусклом свете казалась желтушной. То было порождение самого большого страха, который только может испытать человеческое существо.
В голову мне пришло только одно объяснение: Мэри увидела кошмарный сон. Я мягко подвела ее к постели и уложила.
– Энн! Энн! – Ужас ее не отпускал. – Помоги мне!
– Мэри, скажи, что мне сделать? Я не ухожу, я тебя не оставлю, я здесь… Успокойся, это был только сон…
– Посмотри! Посмотри на него!
Она указывала куда-то позади меня.
На потолок.
Я подняла голову, чувствуя, что сердце мое вот-вот перестанет биться.
На потолке ничего не было. По крайней мере, ничего такого, что я была способна разглядеть. Да, это был косой потолок мансарды, ровный и пустой – ну, может быть, слегка пострадавший от сырости. А ветер завывал как привидение.
– Что ты видишь, Мэри? Что ты там видишь?
Кажется, она продолжала спать. А потом…
Боже мой, как же страшно об этом писать…
Руки мои, удерживавшие Мэри на постели, ощутили какую-то перемену. Мэри как будто внезапно одеревенела. А глаза распахнула широко-широко, словно другая, привычная Мэри взывала о помощи из этой кукольной оболочки.
Мэри снова указывала на потолок. Я снова посмотрела, но ничего не увидела. Я перевела взгляд на ее палец: он медленно изгибался, словно хвост напуганного зверька. А потом он упал, дернулся и замер в неподвижности на постели вместе с ее ладонью, с ее рукой, со всем ее телом.
Но глаза оставались отрытыми.
Открытыми, как два круга с двумя прямыми линиями вместо век.
Мне никогда не забыть, как раскачивался гроб, который опускали в могилу; помню и раскрытые зонты, которые не защищали от горизонтального дождя и яростного ветра.
Кингстонское кладбище на севере Портсмута вобрало в себя всю мою жизнь. Родители, похороненные всего в нескольких ярдах от вечного пристанища Мэри Брэддок, – это часть моего прошлого. И вот оно, мое настоящее.
Священник по фамилии Моррисон торопливо произнес положенные молитвы. Его было сложно понять из-за беспрестанных остановок, ведь страницы молитвенника перелистывались сами собой. Все мы, штатные медсестры Кларендона, стояли у могилы, обнимая друг друга; здесь же находились и служанки, большинство приходящих медсестер и миссис Гиллеспи. Доктор Понсонби и мистер Уидон укрывались под ненадежной защитой зонта Джимми Пиггота. Конечно, не обошлось без участия сэра Оуэна и Альфреда Квикеринга: первый смотрелся элегантно, второй – мрачно. Пришли даже Салливан и Клара Драме: девочка была как камея из слоновой кости среди черноты; изумитель держался в стороне, дождь стекал с полей его цилиндра. Доктор Дойл тоже присутствовал на похоронах, в руках он держал траурный венок.
Льюис Кэрролл стоял прямо передо мной под защитой собственного зонта, и был он бледнее самой бледности. На всем кладбище не нашлось бы лица белее, чем у Кэрролла, – за исключением того, на которое сыпалась земля.
У Брэддок в Лондоне жили два брата, а родители уже умерли. Братья держали мясную лавку. На похороны приехал только один. Он был пышнотелый, в черном потертом костюме и таком же пальто, и являл собою живое подтверждение, что возможно жить с таким же лицом, как у родной сестры, и при этом иметь злобный вид вместо добродушного.
Мир – сложная штука.
Я почти ничего не помню о том дне.
Шел дождь. Вот в чем я уверена.
Когда мы возвращались в Кларендон-Хаус, миссис Гиллеспи, одетая в траурное платье, которое она надевала много лет назад на похороны своего мужа, как бы между делом сообщила нам, что театр «Гленроуз», в репертуар которого входила романтическая мелодрама «Эта жизнь», первым отменил все свои спектакли из-за дождя.
В детстве слабый дождик навевал на меня печаль.
И наоборот, ливни с их доисторической мощью приводили меня в восторг.
Теперь я взрослая, и мне одинаково неприятны и дождики, и ливни, потому что я думаю только о здоровье, безопасности и благополучии.
В моем возрасте погодные условия лишены волшебства: они либо благотворны, либо вредоносны.
Ливень хлестал Портсмут целый день без передышки. Затоплен оказался не только театр «Гленроуз». К несчастью, Кларендон-Хаус не оказался исключением, и когда мы вернулись с похорон, служанки выбежали нам навстречу с воплями: вода проникает в дом сквозь щели в досках угольного склада со стороны проспекта Кларенс; подвал со всеми новыми сооружениями тоже затоплен. Мы наравне со служанками принялись вычерпывать воду, а время было уже позднее. Я видела, что мистер Салливан тоже помогает – он ходил с ведром вверх и вниз по лестнице. Потом подоспели мужчины со своими инструментами. Репетиции пришлось отменить.
В наклонном потолке моей комнаты обнаружилась прореха. Я подставила свой умывальный таз. Я была почти благодарна непогоде и протечкам – они не оставляли мне времени на раздумья.
