Он-то решил, что княгиня, как назло, о муже вспомнила, да и претит ей у чужого человека милости просить, гордость не позволяет. А уж когда она, встав, вознамерилась низкий поклон ему отдать, тут он и вовсе растерялся. Правда, вовремя опомнился, удержал и заново на табурет усадил.
Ох, не так он себе эту встречу представлял, совсем не так. А спроси его, как именно, и тоже не ответил бы. Да и что ответишь, когда между ними не одна, а сразу две стены застыло, и первая — Ярослав. Хорошо хоть, что не памятником надгробным, но и кровь ее мужа, и раны его тяжкие — тоже препятствие не из легких, хотя и преодолимых. Да вот беда — следом за этой стеной вторая, которая куда выше. И уж ее ни на коне не объехать, ни птицей перелететь.
Сказал же от души, как думал:
— Не унижай себя ни перед кем — ты ведь гордая. А предо мною тем паче — лишь больно сделаешь. И себе, и… мне. Что до града твоего — поверь, что худа ему от меня и так не будет. А ежели моя вина в чем пред тобой — прости великодушно. Известное дело, мы народ купецкий, грубый. — Это он так неуклюже сострить попытался.
Хотелось ему напомнить о том зимнем свидании, ох как хотелось, но не было теперь искорок в глазах Ростиславы. Без них же — чувствовал — и начинать не стоит. Вдобавок на миг краткий показалось, словно очи ее влагой наполнились, вот-вот слеза выкатится. Пригляделся — вроде померещилось.
А у княгини сил только на то и хватило, чтоб воду соленую с глаз долой убрать. Ей сейчас любое, что из его уст, больно было слушать, и чем ласковее голос, тем больнее. Странно, но и такое порой в жизни случается — чем лучше, тем хуже. А уж когда Константин про купецкого сына заикнулся, ей и вовсе невмоготу стало, аж в голове помутилось. Не тоска — дракон семиглавый в сердце страшными клыками впился.
— Прости, княже, что-то душновато мне в шатре твоем, — вновь поднялась она с места, тяжело опершись руками о стол. — Дозволь, я воев своих с радостной вестью к Переяславлю отправлю да накажу, чтоб назавтра тебя как должно встретили — хлебом-солью, дабы ты с почетом во град въехал.
— Может, в пути растрясло? — робко предположил Константин. — Так я повелю, мигом постель в шатер принесут. — И чтоб, упаси бог, не подумала чего, добавил: — Вейку оставим, чтоб сон блюла, а я сторожу выставлю — комар не залетит. — И он торопливо заверил: — Сам на часах встану, будь в надежде.
Ох, не надо было бы ему все это говорить. Последняя то капля была, которая окончательно чашу переполнила. Даже сердце болеть перестало — умерло уже. Да и сама-то она жива ли еще? А если жива, то зачем?
— Благодарствую тебе, гость торговый. — Хватило все-таки сил, чтоб на шутку достойно ответить. — Ни к чему забота твоя. Мне на воздухе вмиг полегчает.
Так, поддерживаемая за обе руки — по одну сторону Вейка, по другую сам князь, — она и вышла из шатра.
Поначалу дружинники было насупились, решили, что изобидел рязанец их дорогую княгиню, но, на его встревоженное лицо глянув, поняли — промашка вышла. Не в обиде тут дело — в ином чем-то. А в чем — домысливать не стали, не до того. Тут о другом забота нагрянула.
Известно, кто быстрее всех радостную весть до города довезет, тому больше почестей да ласки достанется. Тем более что и вестей-то аж две, и одна другой лучше. Первая, конечно, главнее, ибо она всех горожан касается: не с мечом — с миром идет Константин к Переяславлю. Вторая о том, что жив князь Ярослав, хоть и раны тяжкие получил. Ныне он во Владимире стольном оставлен на попечение лучших лекарей. Об этом они только что от самих же рязанцев узнали.
Пускай это известие одной Ростиславы касается, но им и за матушку-княгиню радостно. А одного из бывалых дружинников осенило — никак о князе своем в шатре от Константина услыхала, потому и побелела лицом наша Мстиславна. Иная радость — кого хочешь спроси — не просто краску с лица сгонит, а и вовсе человека с ног снесет. Тут все дело в силе ее да в неожиданности, и он торопливо одернул самого молодого, который было к Ростиславе дернулся, чтоб о муже сообщить:
— Не видишь, что ли, какая она. Князь-то, поди, сам ей все обсказал. А ты молчи, не усугубляй.
Княгине на свежем воздухе и впрямь полегче стало. А может, еще и по привычке стародавней — на людях виду не подавать, как бы плохо ни было. И пускай на тебя огромная могучая беда навалилась, давит тебя всем телом грузным что есть мочи, а ты знай себе терпи да молчи. Хрипеть же не смей, чтоб не услыхал кто, не подумал чего.
