— Нам придется, мой дорогой. Перси женится, у него появятся дети, и время, которое мы провели вместе, превратится в воспоминания. — Ложь легко слетала у нее с языка, но она говорила искренне, когда произнесла: — Я всегда буду хранить тебе верность, Олли. Обещаю.
Из внутреннего кармана пиджака Олли извлек носовой платок и прижал его к глазам.
— Не могу поверить, — признался он. — Подумать только... ты выходишь за меня замуж... Сбылась моя мечта. И единственным упреком моему счастью остается Перси... Он будет уничтожен, но... я не представляю, что еще можно сделать.
— Вот именно. — Мэри поднялась с колен и села рядом с ним на качели.
В ее сердце найдется место и для Олли, думала она, давясь слезами. Он никогда не сможет пожаловаться на недостаток ее привязанности и уважения. Но в это самое мгновение Мэри ощутила какое-то слабое движение в себе, словно та ее часть, которая принадлежала единственному мужчине в ее жизни, забилась в самый дальний уголок ее души, как животное, которому пришло время умирать.
Неделю спустя они обвенчались в роскошно убранной гостиной особняка ДюМонтов и в тот же вечер отбыли в Нью-Йорк, где должны были подняться на борт лайнера, отплывающего в Европу. На Мэри было короткое свободное платье из белого атласа, первое свадебное платье в Хоубаткере, отличавшееся от традиционного длинного одеяния со шлейфом. На церемонии присутствовали лишь Абель, Джереми и Беатриса Уорики, Эммит Уэйт и его сын Чарльз. Эммит выступал в роли посаженного отца. Мировой судья провел обряд бракосочетания, за которым последовал небольшой прием с чаепитием, булочками и кексами, щедро сдобренными, впрочем, контрабандным ромом.
Не успели молодожены ступить на землю Парижа и зарегистрироваться в отеле «Ритц», как Олли повез Мэри к семейному врачу на первое медицинское обследование. Точную дату появления ребенка на свет установить пока не представляется возможным, сообщил ей французский доктор. В глубине души Мэри ожидала, что это случится в конце апреля. Но когда она заговорила об этом во время следующего осмотра, врач лишь покачал головой.
— Насколько я могу судить, ваш ребенок должен родиться позже. По моим прогнозам, это случится на две, а еще вероятнее, на три недели позже.
— Что? — Комната поплыла у Мэри перед глазами. — Вы хотите сказать, что... я не так сильно беременна, как думала?
Врач улыбнулся.
— Типично американское выражение! Увы, да. Зачатие, очевидно, произошло в более поздние сроки, чем вам представляется.
Желчь подкатила к горлу. Мэри хорошо помнила, когда это случилось - за неделю до сбора урожая, когда ее кровь еще кипела при мысли о том, что скоро у нее появятся деньги в банке и она сможет расплатиться по закладной. Когда Мэри распахнула дверь, Перси ждал ее в хижине, в фартуке и с деревянной ложкой в руках. Его идиотская ухмылка смягчилась и превратилась и понимающую улыбку, когда он прочел желание у нее на лице. Перси спокойно отложил ложку в сторону, снял кастрюлю с огня, развязал фартук и подошел к ней.
Мэри вновь переживала мгновения страсти. Их тела слились, стали единым, неделимым, священным и вечным целым... В тот день был зачат их ребенок. Она соскользнула по стене на пол и подтянула колени к груди.
Ее лицо покрылось смертельной бледностью, а тело сотрясали мелкая дрожь, когда Олли забирал ее из клиники. Он отвез ее обратно в отель, где она два следующих дня провела в постели, поедая хрустящие французские хлебцы и бульон - единственную пищу, которую принимал ее желудок. (От круассанов Мэри отказалась наотрез.)
Через два месяца после их отъезда из Хоубаткера Абель ДюМонт объявил о том, что скоро станет дедом. Ребенок должен был появиться на свет в июле 1921 года. Олли хотел, чтобы он родился в стране его предков, так что молодожены вернутся на это время в Париж, а потом отплывут домой из Франции. На самом же деле Мэттью Толивер ДюМонт родился в мае того же года. Гинеколог, принимавший роды, получил изрядную сумму за то, что в свидетельстве о рождении стояла дата на два месяца позже.
С облегчением и гордостью Олли смотрел на ребенка, которого принесли матери для первого кормления. Кудри младенца были черными, как у Мэри. На крошечном подбородке уже прослеживался намек на будущую ямочку, и все, кто его видел, со-шлись во мнении, что волосы у него на лбу вырастут треугольником - «совсем как у его матери».
— Ну вот, дорогая моя, ты и обзавелась настоящим Толивером, — провозгласил Олли, лицо которого лучилось от счастья.
Он не мог расстаться с малышом ни на минуту. Как-то вечером, глядя, как муж баюкает крошечный сверток, поглаживая и целуя ребенка в лобик, Мэри вдруг подумала: а сознает ли Олли иронию сложившейся ситуации? Он пожертвовал ногой и способностью иметь собственных детей ради того, чтобы спасти друга для женщины, которая в конце концов стала принадлежать ему вместе с ребенком.
Однажды вечером, когда они смотрели на спящего Мэттью, Олли сказал:
