Знак священного полностью

На этой книге лежит тень катастрофического будущего, которое, как кажется сегодня, не что иное, как судьба всего человечества. Именно эта апокалиптическая перспектива одновременно обуславливает возможность, срочность и необходимость проникнуться мыслью, что мы сформированы священным. Только такой ценой мы сможем разглядеть в продолжающейся десакрализации мира то, чем она на самом деле является: неслыханным действом, способным оставить нас беззащитными перед нашим же собственным насилием, подведя к окончательной катастрофе. Но точно так же оно может привести нас в мир, совершенно не похожий на тот, что мы знаем, и место священного в нем займет религия.

Я задумал свою работу как путевой дневник, в котором будет зафиксирован маршрут, приведший меня к нынешним мыслям. Поэтому я решил начать с описания фактов собственного интеллектуального пути, не боясь включить в него подробности личного характера.

Закончу я главой, которая станет исповедью, откровением. Фигура автотрансцендентности – здесь следовало бы употребить термин bootstrap, самовытягивание – имеет аналог и в технике. Поглядим на архитектурное чудо – вантовый мост, протянутый над входом в залив. Его полотно, легко возносящееся над водой, подвешено на высоких опорах, устойчивость которых обеспечивает их собственный вес. Сила притяжения обернулась рывком вверх. Красивейший из вантовых мостов – Золотые Ворота в Сан-Франциско. Однажды в непосредственной близости от Золотых Ворот была разыграна драма невозможной любви. Два ее героя цеплялись за образ, спроецированный вовне, но он рассеялся, как только они попытались сделать его реальным. Пример упущенной автотрансцендентности, трагически канувшей в черную дыру небытия. Последняя глава этой книги – размышление о кинофильме, повлиявшем на мои мысли и оставившем отпечаток на всем моем существовании. «Вертиго» Альфреда Хичкока, абсолютный шедевр. Для меня (с соблюдением всех пропорций) этот фильм значил то же, что трагедия «Царь Эдип» для Рене Жирара или Фридриха Гёльдерлина. Это матрица, из которой я вышел. В заключение я воздаю ему должное[27].

Я глубоко убежден, что наш мир прямиком движется к катастрофе. Путь, по которому идет человечество, – самоубийственный. Я говорю о катастрофе в единственном числе, имея в виду не уникальное событие, а систему разрывов, скачков, превышений критических порогов, радикальных структурных изменений, которые будут друг друга подпитывать и усиливать, чтобы с неслыханной яростью обрушиться на новые поколения. У меня сжимается сердце, когда я думаю о будущем своих детей и об их детях, еще не родившихся. Те, кто надеется, что двадцать первый век избежит ужасов, порожденных двадцатым, видимо, забыли, что увертюрой к нему стало немыслимое по своей жестокости событие, 11 сентября 2001 года. Они, верно, полагают, что наука и техника помогут нам решить проблему, как это всегда случалось раньше. Когда я был ребенком, на уроках по гражданскому воспитанию нам объясняли, что все беды человечества происходят оттого, что научный прогресс не сопровождается таким же прогрессом человеческой мудрости. Наука чиста, но людям, мол, не избавиться от червоточины. Какая наивность!

Ивану Илличу, выдающемуся критику индустриального общества и одному из моих наставников, о котором далее расскажу подробнее, я обязан пониманием, что человечеству всегда приходилось опасаться трех типов угроз, а вовсе не двух – тех двух, которые сразу приходят на ум: природных сил и человеческой жестокости. С одной стороны – землетрясения, разрушающие великолепные города, с другой – варварские войны, в которых убивают, калечат и насилуют их жителей. С одной стороны, учась познавать природу, люди сумели отчасти ее укротить. С другой, став более просвещенными относительно механизмов ненависти и мести, они поняли, что с врагами можно договориться, и построили цивилизации.