Знак священного полностью

О каждой новой книге автора «Вещей, сокрытых от создания мира» даже самые благожелательные читатели думают: система Жирара замкнулась и может лишь двигаться по кругу, вторя своему неотступному лейтмотиву – повторяющимся, пронизывающим историю человечества убийствам. Налицо непонимание того, что придает абсолютную оригинальность жираровской «гипотезе». Разумеется, в своей библейской простоте она остается бесстрастно неизменной. Истинно человеческое состоит в том, чтобы создавать богов, создавая жертв. Когда исступленная толпа в едином порыве выплескивает ненависть на одного невинного, она становится машиной по производству священного и трансценденции. Она избавляется от собственного насилия, приписывая его кому-либо радикально Иному, и Иным может быть только божество, поскольку оно одновременно и бесконечно злое – виновно в кризисе, подорвавшем общество, – и бесконечно доброе – уйдя, принесло порядок и мир. Механизм един, но феноменология, которую он порождает, так же разнообразна, как типы человеческих культур и институций, поскольку в их основе – ошибочная интерпретация основополагающего события. Мифы – всего лишь тексты, описывающие гонения с точки зрения гонителей. Предструктуралистская религиозная антропология и Ницше вполне осознали, что Страсти Христовы – это фактически просто еще одно коллективное убийство. Что полностью отличает евангелическое повествование от любого религиозного примитивизма, так это то, что невинность жертвы на сей раз явлена. Отсюда «вещи сокрытые» и начинаются: путь современного мира формирует знание, оставляющее выбор лишь между отказом от жертвенного механизма либо постоянным умножением жертв, но теперь уже без оправдания неведением.

Один из бывших студентов Рене Жирара как-то заметил: «В вашей работе, как и в жизни, заметно не покидающее вас чувство, будто вы – чужой среди своих. В Авиньоне вам было некомфортно в кругу друзей; будучи в США европейцем в изгнании, вы ощутили, что значит быть иностранцем». Рене Жирар ответил: «Это правда, я эдакий свободный электрон, но я не чувствую себя изгоем». И добавил: «Я не маргинал в обычном смысле слова. Я действительно никогда не чувствовал себя отвергнутым, как многие интеллектуалы, которые любят выступать в этом образе»[50].

Нам следует осмыслить описанную здесь столь своеобразную ситуацию. Рене Жирар неподвластен миметическому желанию? Такое предположение противоречило бы одноименной теории. Ведь она, как отмечает Жирар в том же тексте, «не имеет исключений. Она отвергает романтическое различие между настоящим и ненастоящим». Это различие «соответствует ненастоящему, миметическому желанию наблюдателя исключить себя из закона, им же открытого». Следовательно, добраться до истины миметической теории можно, только предварительно в нее обратившись, «ведь главное для каждого – осознать собственное миметическое желание». Поэтому есть все основания полагать, что автор миметической теории – гипермиметическое существо, которому удалось совершить такое обращение. Причем условием, открывающим такую возможность, – необходимым, но не достаточным – будет его позиция неукоренения без чувства отверженности, обретенная в добровольном изгнании. Тут вспоминается, конечно, Симона Вейль.

В одном из своих самых глубоких текстов Рене Жирар разбирает «Постороннего» Альбера Камю в терминах самоисключения[51]. Как любая мрачная натура, Мерсо стремится поддерживать образ одиночки и маргинала. Но надо, чтобы и другие разделяли это представление. То есть Посторонний должен через коммуникацию обозначить разрыв коммуникации. Странный парадокс лицемерия, который неизбежно разрешается через необъяснимое действие. Мерсо стреляет в араба с предельным безразличием – так же небрежно и словно по недомыслию, как ребенок поджигает занавески. В принципе этот поступок не должен бы иметь никакого значения: наказанием, которое обрушивается на героя, он обязан своей маргинальности и непохожести на других, а не самому деянию. Потому он совершает его так, как будто и не совершал. Ответственность он чувствует не больше, чем за случайность или за волю судьбы. Тем не менее, без этого не-действия представление не стало бы реальностью. Сегодня все еще не перечесть читателей «Постороннего», делающих из Мерсо невинную жертву, на которую набросились глупые и продажные судьи.

В этой фигуре озлобленности виновный и жертва меняются местами. В ней принесение себя в жертву ради всеобщего блага перестает отличаться от самопожертвования с целью повлечь гибель как можно большего числа невинных. Жирар видит воплощение этой карикатурной, чудовищной инверсии послания Христова в различных составляющих так называемой «глобализации». Он пишет о новых формах неравенства и насилия планетарного масштаба: