Знак священного полностью

Моя позиция очень проста: при нормативной оценке конвергентных технологий вопросу о «рисках» следует, естественно, отвести должное место, но не более и не менее. В неразберихе, подменившей нынче дискуссию, о «рисках» только и говорится. Единственный способ выбраться из этой колеи – это высвободиться из ментальных оков сразу на двух уровнях. Надо осознавать, что: 1) риски – лишь один тип последствий среди многих других и, конечно, не самый значимый и не самый интересный; 2) расчет рисков – а это единственный рассматриваемый метод оценки[76] – совершенно не приспособлен к нормативному пониманию большинства последствий.

Я предложил типологию последствий развития NBIC, которая наглядно показывает, что они в большинстве своем не сводятся к рискам[77]. Понятие риска уже в самом себе заключает нормативный экономизм[78], от которого я требую отказаться (см. пункт 2). Риск подразумевает три составляющих: a) возможный ущерб, нормативно полагаемый со знаком минус; б) принципиальную оценку степени вероятности наступления такого ущерба; c) совокупность индивидов, которым потенциально будем нанесен ущерб и чья «полезность» (или «удовлетворенность») служит эталоном оценки ущерба. Дискуссия о «предосторожности» заставила провести различие эпистемологического порядка, а именно: каким типом знания о степени вероятности наступления ущерба обладают или не обладают действующие лица, например, в форме объективной вероятности. Эта дискуссия преимущественно привела к неразберихе и скрыла главное: необходимо срочно отказаться от монополии на мышление, которой обладают понятие риска и экономический расчет рисков.

Несложно убедиться, что последствия, которые я перечислю и кратко прокомментирую, рисками не являются, поскольку не отвечают ни одному из трех вышеупомянутых условий. Когда Национальный научный фонд США (NSF) заявляет, что NBIC «приведут к изменению цивилизации», пусть найдется умник, который решится поставить этой возможности знак плюс или минус, выскажется о степени ее правдоподобия или оценит последствия, сложив прибавки «полезности» для всего населения. Экономисты, когда их методы отвергают, погружают вас в ад мракобесия так называемой глубинной экологии. Тем не менее, вопреки определенному экологическому фундаментализму, можно принять определенный же антропоцентризм – «человек есть мера всех вещей», – не впадая вместе с тем в наивность методологического индивидуализма, присущего экономическому расчету рисков. Между этими двумя позициями есть широкий промежуток, в котором должно найтись место для требовательного и оригинального подхода.

Развитие нанотехнологий в кратко- и среднесрочной перспективе ставит проблемы рисков для здоровья, окружающей среды, безопасности, защиты частной жизни и многого другого. И все же для любой страны главный риск сегодня – не попасть в научную, технологическую, промышленную и военную гонку, начавшуюся с молниеносной быстротой. Любая попытка критической дискуссии теперь сразу дискредитируется. Чтобы не остаться вовне международной конкуренции, следует с широко закрытыми глазами устремиться в представляемое неизбежным будущее и не утруждать себя размышлениями. Но нет, мы все-таки заставим себя подумать.

Нынешняя дискуссия о вызываемом новыми технологиями изменении отношения к природе сводится к следующему. С одной стороны, глубинная экология представляет природу незыблемым примером равновесия и гармонии, а человека – безответственным и опасным хищником. С другой, весь проект современного гуманизма состоит в том, чтобы вырвать человека из природы и превратить его в господина и владетеля мира и самого себя. В одном случае «трансгрессия» предосудительна, в другом необходима. Между ними неопределенный ряд промежуточных позиций: ученые, заняв оборону, настаивают, что человек – часть природы и что его изобретения по сути естественны, а современные технологии только ускоряют процессы, всегда и так происходившие. Разве разумная позиция не в том, чтобы ограничить воздействие человека на природу до такого вмешательства, которое не создает угрозу его благополучию или выживанию?