‹…› Даже тот факт, что коллективные чувства оказываются таким образом связанными с вещами, которые им чужды, не является чисто условным: он в чувственно воспринимаемой форме представляет реальное свойство общественных явлений, а именно их
Первородный грех когнитивизма, да позволят мне такую метафору, – в нежелании идти дальше видимой иррациональности религиозных явлений и в попытке взять на себя героическую задачу по рациональному объяснению этой иррациональности. Нашим авторам ни на секунду не приходит в голову, что за этой иррациональностью кроется, возможно, великая мудрость и тонкое знание человеческого и социального мира. Докинз, расписываясь в непонимании, спрашивает: как может ум быть
Как можно быть настолько слепым, чтобы, задав подобный вопрос, не видеть заложенного в нем ответа? Эти люди тысячу раз правы, что боятся внутреннего насилия, способного разрушить общественный порядок куда быстрее, чем циклон или цунами. Насилие представляется результатом верований и религиозного поведения, но при этом они же словно ставят ему заслон[123]. В связи с насилием кроется главная загадка религиозного: как оно может быть здесь одновременно и исцелением, и отравой? Это совпадение выражено в греческом языке одним словом, обозначающим оба противоположных понятия:
В книге «Критика жертвенной мысли»[124], сильной и тяжелой, Бернар Лампер рассказывает об ужасном случае, произошедшем весной 1999 года в Косово. Мусульмане на Ураза-байрам совершают обряд в память о непринесенной жертве Авраама – заклание барана, символизирующего животное, которым ангел в последний миг подменил сына пророка. В день праздника сербские полицейские ворвались в один косовский дом. Полицейские спрашивают у семейства, проводят ли они обряд. «Нет, – отвечают хозяева, – мы слишком бедны». Тогда полицейские хватают их сына, семнадцатилетнего юношу, со словами: «Откормленный, для жертвы подойдет», – и на глазах у родителей перерезают ему горло.
