Хейрисофос, смущённый приёмом царя, отвечал сдержанно. А Филипп не унимался: ему было приятно сознание того, что судьба этого человека, эллина по крови, оказалась в его руках, и могла бы завершиться печально под стенами Амфиполя. Последовали ещё вопросы:
– Сколько жалованья определил тебе Антипатр?
Хейрисофос попытался отшутиться:
– На жизнь хватает, мой царь, на остальное – нет! – но, заметив поднятые брови Филиппа, поспешил добавить: – Положил два обола на день. Достаточно, чтобы посмотреть представление актёров в театре.
– Ты увлекаешься театром – похвально. Но два обола – немало, если учесть, что я выплачиваю своему пешему воину-
– Я тоже рискую собственной жизнью, царь: ведь ты убьёшь меня, если тебе не понравится моя работа, или ты засомневаешься в моей преданности? Не так ли?
Филиппу понравился ответ коринфянина.
– Ты смел и честен, сказать больше, в меру дерзок. – Царь примирительно улыбнулся. – Но мне нравятся такие люди.
Филипп добродушно посмотрел на Хейрисофоса. Вдруг вспомнил:
– Послушай, ты говорил, что любишь лошадей. Как будешь теперь без них?
– О, я продолжаю любить этих чудесных животных, восхищаться ими! Без коней я не представляю себе ни одного дня жизни. Царь, прости меня, но, когда мне трудно, я захожу в дворцовую конюшню. Среди знакомых запахов я обретаю новые силы, и это помогает разрешить любые проблемы.
– Ты видел моих коней? – встрепенулся Филипп; ему было приятно внимание знатока коней.
– О, все кони великолепные! Они – чудо природы! Не зря у эллинов есть много поверий, связанных с ними: если конь фыркает в дороге – к радостной встрече. Конь всегда выведет заблудившегося всадника на верную дорогу. Это я знаю по себе – не раз мой конь выручал меня.
– Ты прав, Хейрисофос – коней невозможно не любить! Не забывай, что они посвящены Приапу, богу плодородия полей и стад, а Приап – сын Диониса и Афродиты.
– Но есть предание, – не сдавался Хейрисофос, – будто коней впервые дал эллинам Посейдон. Поэтому свои корабли эллины называют морскими конями. Коням, если они трижды одерживали победы в Олимпии, ставят в священном городе почётные статуи. А ты знаешь, царь, какие имена носили кони героев древности, к примеру, у Ахилла?
– Скажи, друг мой, я всех могу не упомнить, – нашелся Филипп, скрывая незнание.
Коринфянин стал загибать пальцы:
– Гомер воспел коней Ахилла – их звали Ксант и Балий. У микенского царя Агамемнона коня звали Эг. У царя Спарты Менелая был Подарг. Пиндар воспел победоносного Ференика, победившего в Олимпии – это конь Гиерона, властителя Сиракуз; с тех пор греки прозвали Гиерона тоже Фереником – большая честь для тирана.
Филипп с восхищением слушал Хейрисофоса. Вдруг лицо его посерьёзнело.
– Слушай меня, Хейрисофос. Македонию ожидают большие перемены. Твоим талантам я найду лучшее применение. Ожидай! А пока добавлю к твоему жалованью от себя еще обол, чтобы хватило не только на театр – на вино и приличную одежду, как подобает преданному царскому слуге. Не возражаешь?
Филипп подтолкнул Хейрисофоса к выходу.
– Веди по дворцу, показывай, что успел сделать к свадьбе.
Филипп любил свой дворец, как родной дом, и в то же время скучал, если задерживался в нём больше чем на месяц. Вольная душа требовала земных просторов, не ограниченных, не то что стенами дворца или Пеллы – Македонией!
Когда Филиппу исполнилось семь лет, отец забрал его из женской половины дворца,
Мать настояла, чтобы Филипп учился ещё игре на кифаре, так как считала, музыка вместе с атлетикой являла собой обязательную часть аристократического воспитания настоящего эллина. Филипп послушно исполнял уроки, ему нравилось общение с учителями, но, когда он узнал, что из Афин к нему пригласили ещё и учителя ораторского искусства,
– Отец, я хочу стать воином! Зачем мне нужно знать риторство, эту греческую болтовню?
Аминта голосом, не терпящим возражений, ответил:
