- Does he know that he can exchange diamond to the boy? <Он знает, что может обменять алмаз на мальчишку? (англ.).> - у голоса женского тоже акцент, но другой, ближе к тому, как говорят по-английски здесь, в Италии.
Говорившие миновали коридор, больше ничего не слышно. Да и не нужно. Без того ясно - его похитили. И требуют у крестного выкуп. Он попался как младенец, а еще мнит себя мужчиной. Так подвести крестного! Теперь за его несчастную жизнь похитители требуют у князя Абамелека алмаз...
Как алмаз? А во рту у него что? Если бы у него забрали алмаз, то не требовали бы камень у СимСима. Значит, алмаз во рту. И похитители решили, что жизнь крестника богатый князь обменяет на камень. Но СимСим ведь знает, что камень должен быть у него, у Ивана. Что же он теперь должен думать? И как отсюда выбираться?
В коридоре снова шорохи. Шум. Старческое шарканье ногами, еле слышные шамкающие голоса.
Дом престарелых, вот это что! Не далее как нынче за обедом министр хвалился, что теперь в Риме выстроена образцовая богадельня, в богадельне его и держат. Не министр ли его и украл?
Общее шарканье постепенно стихает, но одинокие шажки все слышнее и слышнее. Иван пробует повернуть голову, чтобы рассмотреть в темноте, кто пришел. Старушка божий одуванчик. В белой рубахе, с веткой цветущей камелии в руке. Быстро-быстро что-то лопочет по-итальянски.
- Paolo, ti ho trovato, mio Paolo <Паоло, я нашла тебя, мой Паоло! (итал.).>.
Явно сумасшедшая.
- La tua Lucia ti ha aspettato <Твоя Лючия дождалась тебя! (итал.)>.
Старуха подходит все ближе, тянет сморщенные старческие руки к его лицу, гладит волосы. Что это? Наклоняется все ниже. Тянется сморщенными губками, которые, на манер гимназисток, складывает бантиком, к его губам. Господи, помоги! Он уважает старость, но не так же! Сухость старческих бумажных губок на его губах.
- Dai un bacio all tua Lucia <Поцелуй свою Лючию! (итал.)>.
Напрягаясь всем телом, Иван пытается хоть немного сдвинуть простыню, чтобы старуха увидела связанные руки, но, как на грех, простыня начинает сползать совсем с другого края. Еще чуть, и перед старческими глазами предстанет то, что он совершенно не намеревался показывать кому бы то ни было, тем более старухе. Ужас!
- Тоже рад нашей встрече! Всем сердцем рад! - по-русски тараторит Иван, теперь уже пытаясь удержать съезжающую с торса простыню. - Помогли бы вы мне, дорогая Лючия, развязаться. Благодарность моя не имела бы пределов!
О боже, старуха увидела обнажающиеся ноги. Еще чуть, и... Боже, какой стыд!
- Dai un bacio alia tua Lucia. Adesso ti slego <Поцелуй свою Лючию, развяжу (итал.).>!
Хоть что-то поняла! Указывает на веревку, которой он связан, и на свои сухонькие губки.
Бабушка хочет, чтобы ее поцеловали, тогда развяжет. Старость нужно уважать. Нужно представить себе, что это моя бабушка! Или... еще раз взглянув на явившуюся нимфу, - или прабабушка! И поцеловать бабушку. Бабушку поцеловать. О Господи! Как можно это сумасшедшее чучело вообразить бабушкой Еленой?! Лучше без воображений!
Зажмурившись, Иван клюет старушку в подрагивающие губки.
- Лючия! Нам хотят помешать. Мы должны бежать! - то по-русски, то по-французски шепчет Иван и всеми сколько-нибудь подвижными частями тела указывает на веревки.
- Di nuovo, come allora, ci vogliono impedire di essere insieme <Да, да, нам снова хотят помешать, как и тогда (итал.).>.
Понимает хоть что-то или лопочет просто так, а потом еще парочку подобных ей нимф позовет?!
- Освободи меня! Помоги!
Сообразила! Пытается развязать узел, но ее скрюченным пальчикам это не под силу. Смотрит вожделенно. Надо что-то говорить, зубы ей заговаривать, только не молчать! Пусть думает, что ее несчастный Паоло ей что-то говорит. Да что тут скажешь. Стихи разве что читать. Да-да, стихи! В стихах ритм завораживает. То послание, что Пушкин посвящал тетушке СимСима Анне Давыдовне.
- Когда-то (помню с умиленьем) я смел вас нянчить с восхищеньем, вы были дивное дитя... - Боже милостливый! Неужели и эта нимфа была когда-то дивное дитя, а ведь была же! Была! - Не останавливайся дорогая! Развязывай! Вы расцвели, с благоговенъем вам ныне поклоняюсь я. Я не бранюсь, я хвалю тебя! Видишь, говорю - прелестное дитя! За вами сердцем и глазами с невольным трепетом ношусь. Ношусь же, ношусь! Развязывай! Я уже продолжаю, продолжаю! Хоть Пушкин тебе нравится! И вашей славою и вами, как нянька старая, горжусь. Кто здесь нянька, кто здесь старая...
- Io salvero' il mio Paolo e saremo felici per sempre <Я спасу своего Паоло, и мы будем счастливы вечно! (итал.)>.
Старуха приходит в чрезмерное возбуждение. Уже горят желтые глазки, даже сквозь воск кожи пробиваются красноватые всполохи румянца. Еще немного Северянина и Блока, и узел на связавшей руки веревке поддается кривым пальцам Лючии. Ноги Иван распутывает сам и, стыдливо обмотавшись простыней, намеревается бежать.
