Не откладывая дело в долгий ящик, Владимир скальпелем разрезал шнур в горловине казачьего рюкзака, после чего стянул им руки фигуристой убийцы за спиной.
— У …е, — вырвалось у Огнёва, когда он принялся шмонать бессознательное тело со здоровущей шишкой на голове. Под юбкой, на внутренней стороне бедра у девицы обнаружилась плоская кобура с небольшим пистолетом. — Упакованная дрянь. Надо и сиськи проверить, с таким выменем в лифчик запросто ручной пулемёт заныкается или базука.
Тут с улицы донёсся нехарактерный для больницы треск бьющегося стекла. Перехватив пистолет и сняв его с предохранителя, Владимир попрыгал к окну. Вовремя! В разбитый стулом витраж первого этажа, который располагался напротив лестничного марша, ловко выпрыгнул «интерн». Приземлившись на землю, парень выхватил из-за спины воронёный «ствол» с набалдашником глушителя,
Бах! Бах-бах! Целил Владимир в корпус. Только дурак стреляет с неизвестной пукалки в голову. Тут бы в тело попасть, не говоря уже про молоко и ворону на дереве, тем более до киллера было метров двадцать пять — тридцать. Так и вышло, первая пуля чиркнула убийцу по бедру, вырвав клок ткани и пробороздив мякоть, остальные ушли в молоко. Бах-бах! Новая серия выстрелов отвлекла японского засранца, попытавшегося спрятаться за деревом, от выпрыгнувшего из окна казака. Бах! Не высовывайся, падла! Нагайка в руках Трофимыча будто живая змея хлестанула за ствол. Чпок! Вплетённая в кожу пуля на конце плети врезалась в глаз псевдоинтерна, не ожидавшего такой подлянки.
— А-А! — схватился за лицо убийца. Глазик-то тю-тю.
Плеть же свистела не переставая. Меньше, чем через минуту, киллер лежал на земле, не подавая признаков жизни. Кивнув Владимиру, продолжавшему держать ряженого гада на мушке, Трофимыч подобрал пистолет, выроненный японцем, или кто он там на самом деле.
— Живой, тварёныш, — уже сам держа киллера на прицеле, прогудел казак, приложив к его шее два пальца, после чего отступил на пару шагов назад. Не дай бог ублюдок очнётся и решит побрыкаться, тогда его и приголубят порцией свинца по куриным лапкам или глупой тыковке.
— Хороший у тебя кнут, Трофимыч, нашенский!
— Сам не нарадуюсь. Ствол откуда взял, герой?
— Это всё моя неотразимая харизма, — наполовину высунулся из окна Владимир. — Улыбнулся девушке, она и поплыла, гляди вот, пистолетиком поделилась.
— Ха-ха, харизма! — сбрасывая напряжение, рассмеялся хорунжий. Владимир поддержал. — Да, не дай бог твоя харизма ночью приснится, отдашь всё, даже исподнее. Весёлый денёк, мать его, как говорит Синя.
Вложив между страниц закладку, Владимир отложил книгу в сторону и потянулся к стакану с чаем. Не часто ему в его непродолжительной жизни приходилось ездить поездами, но каждый раз он удивлялся чаю. Почему привычный напиток дома и в поезде отличаются как небо и земля? Сколько ты не старайся, дома не получить чёрного, насыщенного густой тьмой будто южная ночь чая. И сколько ты не кидай в него сахар, он никогда не станет таким же сладким, как в вагоне. Либо пересластишь до приторности и гнусного вкуса прогорклого сиропа, либо недосластишь. А так, чтобы он с первого раза был черного цвета, в меру сладко и вкусно — никогда. Видимо проводники из уст в уста и из поколения в поколение делятся секретом заварки чая. Не иначе под стук колёс устраивают по ночам тайные церемонии и посвящения новичков в проводники, на которых проводят ритуальные чайные церемонии. Заварил красивый чай — проводник! Не заварил — вышедший погулять неудачник.
За колыхающимися занавесками неслышно мелькал частокол опор контактной сети, мигали огнями светофоры и уносились в хвост состава станции и полустанки. «Восточный экспресс», напоминая шершня расцветкой локомотива и вагонов под имперский флаг, стремительно нёсся на запад наматывая мили на колёсные пары и настукивая версты автосцепками.
«Шух-шух-шух», — заглушая тихий шелест кондиционера, за окном промелькнули очередные постройки. Грея ладони о горячий мельхиоровый подстаканник с выгравированным паровозом, Владимир вспоминал последние дни в госпитале и Хабаровске, оказавшиеся не сколько насыщенными на события, сколько суетливыми до невозможности.