Мужчина собирался пожать плечами, но вместо этого вытянул руку. Словно нехотя, Чародейка обернулась туда, куда указывал подопечный, и ее лицо просияло.
Карта зажглась!
На ней тлел пока только один огонек, но он набирал силу.
Красный.
Это хорошо. Таких бы побольше.
Колдунья обернулась к слуге и томно прошептала:
Руки порхнули подобно молодым зарянкам - и льняные одежды легли на золотую россыпь звезд. А слуга снова стал нагим. Только телесная нагота казалась легче духовной...
Воин помнил лишь горячку - как метался, как пытался остудить огонь, ревущий в крови. Пламя, захватывавшее все больше и больше души.
Хватаясь за жизнь, еще теплившуюся в израненном теле, мужчина будил
И новая волна аспидно-черной ярости будила в израненном теле пожар. А потом он снова горел.
Поток студеного ветра, ворвавшегося в хлев, предупредил воина: чужачка. Чего пришла? Глумиться? Добить? Или все же помочь? Нет, это вряд ли. Ашан не помнил, чтобы люди друг другу помогали. Не здесь - среди Лесов. Этот народ давно прогнил нутром...
Бесконечная пытка тянулась бы вечно, если бы не прохладное покалывание, порхавшее по коже. Плоть под ветрами Степи давно загрубела, и мужчина забыл, что такое - чувствовать.
А здесь - это.
И как-то легко становилось от прикосновений. Жар утихал, на смену ему приходила тягучая нега. Плыла, завоевывая не мускулы - разум. Уносила в другой мир, давно забытый - отнятый принятым
Время неслось водоворотом, заставляя Ашана захлебываться забытым.
И уж воин не был таким статным, как сейчас. Да и руки еще не успели загрубеть, покрыться вязью замысловатых шрамов, перемежающихся с клубками мощных жил.
Так, обычный сопляк. Ободранный, полуголый и вечно голодный. Дрожащий и зябнущий при любой погоде. И было-то в нем тогда - одни глазищи, пылающие ненавистью и гневом. Злобой лютою на весь мир за то, что не заслонил, не уберег дитя.
Не совладал с собою степняк ни через зиму, ни через две. Впустил в душу
Он вдохнул студеный воздух, что девка внесла в его покой. Легкие расправились, наполняясь духом свежего сена, парного молока и чего-то еще, что он так и не смог разобрать. Принадлежащего ей - нежного, сладкого. А тогда-то и пахло все по-другому.
Воспоминания хлынули в уставший разум, затопляя его болезненными потоками. Искал ли он от них пощады? Нет. Успокоения? Видно, и его не ждал. Яркие всполохи памятного костра и были тем благословением, что так жаждал Ашан.
Покой, в котором он лежал, покачнулся. Крутанулся, заискрился - и выплюнул сироту на грязную вонючую землю, измешанную в жидкое тесто копытами лошадей.
...Ранняя весна в этих краях была полноводной - дороги мешались меж собой, затопленные, изувеченные проснувшимися обозами купцов. Истоптанные новыми подковами молодых кобыл, несущих скарбы на продаж. И нечистоты, смешанные с черной землей, ударяли в нос жутким зловонием, от которого не скрыться. Оставалось только привыкнуть к тому, что все на тебе - поношенные рубаха и порты, слипшиеся космы темных волос - все смердит как окаянное.
Отвлек мальца от тяжких дум резкий свист. Короткий, безжалостный, рванный.
Резкая боль, живущая в отголосках памяти, даже сейчас рассекла спину пополам, заставляя согнуться, уберечься от новой ярости.
И мальчонка втянул голову так глубоко в плечи, как только смог. Сжался в комок, подтягивая израненные ноги к тощей груди. Завыл. Бесшумно почти.
Только вой этот долетел до ушей проклятого купца. И ведь накормлен он - этот бочонок краснолицый, и в тканины дорогие облачен. И в усах - где это видано? - крошки сладкой ватрушки застряли. А злоба не вывелась, усилилась только.
Да на кого ж ее выльешь, как не на клятого сорванца, взятого в обоз за нехитрую плату? И дядька снова замахнулся хлыстом, располосовав узким наконечником белое ухо, торчавшее из-под тонких рук.
- Знать будешь, дрянное семя, что не воруют у своих. И другим закажешь. Жрать он захотел! Кобыла вот тоже жрать хочет. Да стоит и ждет, пока накормят. А ты почем лучше?
И мальчонка получил болезненный тычок под ребра, забывая о голодных спазмах, скручивавших желудок.
- Голодать будешь, окаянный. Весь вечер и ночь еще. Ага. А завтра - вода и хлеб. И упаси бог тебя дрогнуть. Коль надо, привязывай свои крюки к себе, а хоть крошка с обоза пропадет - забью, гадину, до смерти!
