Дороги, проложенные судьбой, мало чем отличаются от тех, что пылят под вашими ногами, и, если отлепить глаза от собственных башмаков, можно начать замечать Знаки, расставленные вами же на своем совокупном Пути.
К Богу идут рядом с Богом,
Все иные дороги во тьму.
Оглянись в своем мире убогом –
Может, место отыщешь Ему.
Осознаешь ли ты, взявший на себя труд (а не только перо и бумагу) начертать Слово, вес его (не след чернильный, но кармический), ибо слово это Бог, а Он, непостижимый, имея размеры Вселенной, способен уместиться на кончике пера? И может ли воображение твое (осознания на подвиги сии не хватит в связи с ограниченностью его) приблизиться к размерному восприятию, например, звезды, в сотни раз превосходящей то светило, что слепит по утрам воспаленные от бессонницы глаза, когда сама она только песчинка в бездонных карманах Того, кого с беспечностью называем Богом, профанируя само Слово это до размеров песчинки в уже собственном кармане? Не богохульство ли (о чем предупреждали древние мудрецы) иметь мнение о Том, кто Есмь Все, Видимое и Невидимое, являясь при этом частью, настолько ничтожной (как песчинка в кармане у песчинки) и неразумной (здесь спору нет), но наделенной сутью Его и оттого пытающейся осознавать, пусть и непознаваемое? Поставив перед собой эти три вопроса, можем, мой дорогой читатель, приступать к обсуждению (с удовольствием беру тебя в попутчики или сообщники, кому как больше нравится) дороги, ведущей к Богу. Лучше всего это делать на каком-нибудь примере, естественно, чужом.
Смотрите-ка, вот славный юноша с сердцем, полным восхищения и отваги, руками, не запачканными ни чужой, ни собственной кровью, и разумом, тянущимся к Истине с верой в Слово Его. Он вот-вот станет крестоносцем, его очередь за мечом, белой накидкой и миской похлебки приближается под истеричные вопли брызжущего слюной священника, призывающего скорее покинуть кипрский берег, дабы «предстать пред стены Святого Града и войти в него овеянными Славой Господа нашего Христа, очистив Гроб Господень, да и сам Иерусалим, от грязных иноверцев».
У святоши красная морда, по всей видимости, от напряжения, он задыхается под палящими лучами, большой медный крест, воздетый над головой, заставляет солнечные блики метаться среди толпы «освободителей Христа» (надо полагать, от самого Христа, что следует из речей священника, в которых он, собственно, и запутался). Очередь нашего героя подходит, он наконец оказывается возле рыцаря, вербующего в Крестовый Поход.
– Любишь Христа? – коротко спрашивает он уставшим голосом.
– Да, – отвечает юноша.
– Тогда целуй, – говорит рыцарь и протягивает накидку с вышитым крестом.
Новобранец целует ткань и слышит новый вопрос:
– Умрешь за Христа?
– Да, – его ответ.
– Тогда целуй, – и в руки юноши ложится меч, к которому он прикасается губами.
– Господь с тобой, иди к Нему смело, – произносит рыцарь, протягивая миску с горячей бурдой (возможно, даже съедобной), и, отпихнув в сторону задержавшегося у стола молодого крестоносца, кричит дальше: – Любишь Христа?
Время в ожидании нефа у причала тянется тягучей патокой, оно стекает каплями пота со лба на шею, а затем, раздражая кожу под одеждой, устремляется по складкам тела к поясу, где собирается во влажное кольцо липкого восприятия замкнутости происходящего. Это ли дорога к Богу? Полторы тысячи вооруженных людей поднимутся на борт и отплывут в Святую Землю, чтобы что? Угождать Богу, пуская чужую, а заодно и свою кровь?
Немыслимая для самого Христа идея, заученная, зазубренная проповедь, тем не менее, собрала на пристани пестрящее крестами разноязычное стадо. Германцы, испанцы, бриты, франки, сбиваясь в речевые кучки, горлопанили, распевали песни, хохотали, иногда дрались меж собой, коротая «паточное» время, запекающейся лужицей крови растекающееся по их судьбам. Неф появился ближе к вечеру, замаячив в лучах закатного солнца белым пятнышком далекого паруса. Уже было притихшее сообщество всевозможных крестоносцев, зашевелилось, забурлило, расправляя затекшие члены и побряцивая крестообразными символами власти, несущими смерть всем, ставшим помехой на пути к Богу.
Грузились ночью. Огромное тело неуклюжего судна скрипело и охало под тяжестью людского (вперемешку с конским) моря, торопливо вливающегося по сходням во чрево и разбредающегося по смоляным ребрам в свободные складки. Изможденные тяготами дня «ревнители Христовы» падали на доски где попало и затихали кто во сне, кто в болезненном жару, кто в осознанном забытьи, но мало кто с именем Христа на устах. Спроси сейчас любого тот рыцарь-интендант – любишь Христа? – получил бы он ответ иной, чем то, что слышал целый день, а то и хорошего пинка по железной заднице да крепкого словечка вдогонку.
Юный крестоносец ступил на палубу последним, матросы втащили сходню внутрь и бросили ее у борта.
