Я никогда не забуду те месяцы в младшей школе, когда фрекен учила нас складывать отдельные буквы вместе, не только в слова, но и в предложения – строчка за строчкой. Поскольку фрекен была художницей и учителем, отличным от других, она настаивала на том, чтобы все дети попробовали писать пером и чернилами. Я и сейчас могу отчетливо ощутить то благоговение, которое испытала, когда впервые вставила хвостовик пера в корпус. Старшие школьники рассказали нам, каким острым пером пользуется медсестра, когда проводит пробу Пирке[89]. Письмо явно было как-то связано со здоровьем, с благосостоянием.
То, что владеть искусством письма выгодно, я к тому времени уже знала. Однажды осенью, откуда ни возьмись, приехал грузовик из мебельного магазина и встал перед одним из соседских домов. Мужчины вытащили громадный письменный стол, полный маленьких ящиков. Лак приветливо блестел. Мужчины занесли его в дом к герру Людвигсену, учителю на пенсии, который был не прочь приложиться к бутылке. Я слышала, как разговаривали соседи. Денег у Людвигсена не водилось, так что никто не понимал, как он смог позволить себе такой расчудесный стол, «Роллс-Ройс» среди письменных столов. Отец, который тоже беседовал с Людвигсеном, рассказал мне на следующий день, что предмет мебели был английский, баснословно дорогой, и что грузчики оставили адресованное Людвигсену письмо – написанное от руки. Письмо было от очень известного писателя, книги которого именно этой осенью прекрасно продавались: «Спасибо Вам за то, что научили меня писать», – и на этом все.
Ничего удивительного в том, что я была переполнена предвкушением, когда сидела и всматривалась в глубину чернильницы – уже одно слово меня завораживало – как будто оно скрывало черноту, темные силы духа, как из арабской сказки.
Как я уже говорила, нам повезло с учителем. Фрекен никогда не изводила нас словами «красиво» и «некрасиво». Для начала она обучила нас отдельным буквам и связному письму – печатными буквами, – и пока мы, высунув языки, со всем тщанием выводили буквы, она тихо прохаживалась между партами и помогала держать ручку под правильным углом или подправляла разницу в высоте букв и соотношение между ними и в то же время следила, чтобы мы сидели ровно и поймали правильный ритм движения руки.
«Писать – почти то же самое, что танцевать», – говорила она.
Мне не нравились прописи. Мне не терпелось развить свой собственный почерк, беглую скоропись. Хотя это было и непросто. Поначалу буквы топорщились или сталкивались друг с другом вместо того, чтобы ловко друг за дружку цепляться. Фрекен была терпимой. И вдохновляла.
«Когда мы пишем, – говорила она, – мы задействуем все: руку, мозг и – здесь следовала театральная пауза – сердце».
И когда я лежала и выводила слова у Артура на спине, я осознала, насколько она была права.
Я перешла на другой почерк быстрее одноклассников. Фрекен, пожалуй, думала, что он выглядит немного радикально, и дала мне несколько дружеских корректирующих советов. Потом сдалась. Сказала, что я пишу замечательно, что почерк красивый и легко читается. Еще ребенком я нашла баланс между двумя крайностями в истории искусства: пуританским, минималистическим и броским, избыточным. Мой почерк был простым и орнаментальным одновременно. И когда я писала, когда мне это удавалось, я всем телом ощущала силы, как будто плыву на корабле или как будто меня подхватило теплой волной и несет вперед с удвоенной силой. Став взрослой, я снова столкнулась с этим чувством. В любви. Когда было хорошо.
Я ощутила себя самостоятельным индивидом. Личностью. В то время мы впервые собирались за границу. Отец говорил, что мне нужно получить паспорт. Почему нельзя просто взять листочки с образцами моего почерка, спрашивала его я. Они ведь скажут обо мне все.
Я много писала. С восторгом ощущала, что письмо несет меня вперед. Ряды взаимосвязанных букв сплетались в кокон, создавали условия для метаморфозы. Скоро мне предстояли первые соприкосновения с телом мальчика. Мальчик, который мне нравился, написал свое имя, медленно, как можно красивее, у меня на ладони. Щекочущее наслаждение. С того момента я уже не могла решить, чего мне хочется больше: выводить буквы самой или дать другим писать обо мне, на мне.
Это случилось тем же вечером, через неделю после начала наших с Артуром отношений. Возможно, мне вот-вот предстояло впервые стать собой. Два переживания сразу: быть любимой мужчиной, на котором мне можно писать. Не знаю. Я лежала на матрасе в комнате цвета охры, которая постепенно темнела, пока я рисовала буквы по спине Артура, аккуратно выводя их кончиком ногтя. Таким был истинный шрифт. Тактильным. По теплой коже. Вплотную к истории, которой еще не знаешь. Нынешние узоры, которые оставлял мой ноготь, были способны проложить путь. Мне вспомнилось ощущение бессилия, когда я писала по дедушкиной старой, мертвой коже, под локтем. Какой контраст. На этот раз знаки на теплом теле Артура были письмом, которое твердило: «Жизнь. Жизнь. Жизнь».
– Что ты пишешь? – спросил он.
