На тележке сделаны выемки. В них хорошо укладываются снаряды. Будто для них специально и вырезаны выемки. Хотя они, наверно, для них и вырезаны.
Михась не может не высказать своего восхищения:
— Все-таки здорово, Василий Егорович. Ведь это, как я понимаю, вы эти снаряды еще в сорок первом году собирали…
— В сорок первом, — подтверждает Василий Егорович, очищая лопаткой снаряд от налипшей глины.
— Ведь это подумать только, — продолжает Михась. — Все тогда бежали от немцев кто куда, даже имущество свое бросали. А вы эти снаряды прятали про запас.
— Это же наши снаряды. Тут недалеко батарея наша стояла. Как же можно? — говорит Василий Егорович. — Артиллеристы ушли, бросили свои снаряды у землянки. Не успели взорвать, не было возможности. Надо было спешно отходить, где уж там…
— Я же это самое и говорю, — перебивает Михась. — Все бежали, даже артиллеристы. А вы один тут на кладбище…
— Да откуда ты взял, что я один? — вдруг почему-то возмущается Василий Егорович. — Тут тогда еще были и мои сынки, и Виктор, и Егорушка. И вот Феликс тут был. Мы его тогда из школы взяли. И Ева у нас тогда уже была. Она все-таки хорошая девушка. Все работали. И потом — зачем ты глупость говоришь: все бежали? Кто бежал, а кто и воевал. Если б все от немца побежали, и война бы тут же кончилась. А то она все еще продолжается. Не надо глупости говорить…
Михась сконфуженно умолкает. Но ему все-таки хочется спросить: неужели уже тогда, в сорок первом, Василий Егорович предвидел, что из этих снарядов придется вытапливать тол? И он спрашивает.
Бугреев кладет на тележку последний снаряд, вынутый из земли, и аккуратно прикрывает могильный холм пластом дерна. Все как было. Никто никогда не догадается, что под этим жухлым дерном у этого памятника таились снаряды.
— Что я — бог Саваоф? — наконец говорит Бугреев. — Откуда же я мог знать, что как будет? Просто хотел сохранить снаряды, прикопал их сперва в землянке. Может быть, думал, они опять потребуются. А насчет тола я тогда, конечно, не думал. Это мне один полицай рассказывал, что немцами велено им собирать в лесах снаряды и бомбы, потому что партизаны вытапливают из них тол. Тогда я решил это имущество сюда перепрятать. Потом ты явился. Я еще тогда подумал, какой мартышкин труд…
Бугреев проводом туго привязывает снаряды к тележке, чтобы они не шелохнулись на ходу.
— Почему мартышкин труд? — спрашивает Феликс.
— Ну как же? Ты подумай. Люди где-то на заводах делали эти снаряды. Теперь другие люди, вот мы, должны их разломать, чтобы добыть из этих снарядов тол. Конечно, это получается как мартышкин труд…
— Мартышкин — это, по-моему, неправильно, — вдруг возражает Михась. — Мартышкин труд — это если без пользы, по глупости. А вы же сами уже сколько вытопили.
— И все равно — мартышкин, — почему-то печально улыбается Бугреев;— Мартышкин труд, но надо. Пусть эти снаряды все-таки воюют. Незачем им в земле лежать. Сейчас их начнем потрошить. Сейчас все внутренности из них выпотрошим…
Василий Егорович все это говорит и ненужно долго обтирает лопатку о дерн соседней могилы.
Михась поглядывает на него и невольно улавливает затаенную тревогу — не в словах, не в движениях, а, может быть, в особом блеске глаз, в тоне голоса, то глухого, то, напротив, резкого.
Михасю вдруг вспоминаются Саша Иванцов и Саша Иванченко, молодые партизаны, выплавлявшие тол в прошлом году, глубокой осенью, на лесной поляне.
Они не были похожи не только на Бугреева, а и друг на друга. Но у них вот так же поблескивали глаза, и они почти вот так же, такими же то глухими, то громкими голосами переговаривались друг с другом, когда разводили костер под котлом. И вот так же они казались то веселыми, то вдруг злыми, то опять веселыми.
Они как будто хотели отдалить момент работы. Нет, они не были трусами. И Василий Егорович, конечно, не трус. Но он зачем-то внимательно разглядывает, отчистилась ли лопатка? Хотя какое это имеет значение?
В прошлый раз, когда Василий Егорович здесь впер-вые^вытапливал тол на костре, он выглядел спокойнее. Он тогда еще, наверно, не подозревал всей опасности или был здоровее. А сейчас он, снова вытирая о дерн лопатку, вдруг спрашивает Михася:
— Ну а в других местах — вот в вашем отряде, ты говорил, вытапливали — тоже не было градусника?
— Не было, — мотает головой Михась. — Где же его достанешь в лесу? Термометры в медсанбате есть. Но они же не годятся. И в аптеках, в городах, мы искали, тоже нет больших градусников.
— И ничего? — снова спрашивает Василий Егорович. — Аварий не было?
— Ну, как сказать, — явно мнется Михась. — Конечно, были случаи…
— Взрывались?
Это спрашивает Феликс, выглядывая из-за раздвинутых ветвей.
— И убило кого-нибудь? — подходит Феликс к Михасю. — Ну, что же ты молчишь? Убило?
— Ну ладно, Феликс, ладно. Не надоедай…
Это говорит отец. И Феликс отходит.
— А из-за чего были случаи, сейчас не вспомнишь? — спрашивает Бугреев Михася.
— Не вспомню, — пожимает плечами Михась. — Но ведь причин разных много…
