— Я боец Красной Армии. И если поймают, я хочу умереть с честью. — И тихо добавил: — Нашего брата они очень некрасиво мучают. А в этой одежде я себя, в случае чего, лучше буду чувствовать.
У него совсем молодое лицо, а голова седая.
— Спокойной ночи, — говорит он мне и уходит своей бесшумной поступью.
В темном лесу глухо стучит артиллерия, как огромная кузница. В небе вспыхнула не то падающая звезда, не то ракета.
На следующую ночь в расположении противника внезапно открылась беспорядочная ружейная и пулеметная стрельба.
— Паникуют фашисты, — объяснил мне батальонный комиссар.
А утром комиссар, разбудив меня, весело сказал:
— Представьте, я был прав вчера. Это наш разведчик, возвращаясь с задания, напоролся на немецкую заставу. Те его стали преследовать, а он побежал от них не в сторону нашего расположения, а обратно к ним. И открыл огонь из автомата по находившемуся впереди немецкому охранению. Солдаты охранения стали бить из всех средств. Солдаты заставы на огонь ответили огнем. Так и молотили друг друга до утра.
— А разведчик?
— Разведчик только что доложил мне о выполнении задания и сейчас спит как миленький.
Тогда я рассказал о своем знакомом и спросил, не он ли это.
— Он, — сказал комиссар. — Я этого человека хорошо знал еще до войны. Двадцать второго июня, в воскресенье, утром он настраивал у нас в клубе рояль. Вечером у него должен был быть концерт. Он всегда сам перед концертом настраивал инструмент. И когда в тот день он возвращался домой, фашисты открыли по нашему пограничному городу внезапный подлый огонь из тяжелых орудий. Снаряд попал в его дом. У него были дети, жена. Она выступала с ним в концертах. Очень красивая женщина.
Ну, что потом? Мы с боем отходили. Он был с нами. Опустился, часто плакал, не спал ночами, не давал никому покоя, как помешанный. Я разозлился и как–то сказал: «Вы бы со своей бессонницей лучше в ночную разведку сходили. Это лучше, чем других мучить». И он пошел. Потом стал ходить всегда. Теперь из него получился замечательный разведчик — смелый, спокойный, вдумчивый. Но и музыкант он тоже хороший.
Комиссар замолчал и, полузакрыв глаза, попытался вспомнить какой–то мотив. Потом сказал:
— Дочка у меня. Она часто пела эту штуковину. — И глухо добавил: — Собственно, теперь дочери нет. Полгорода снесло тогда начисто…
Мы вышли из блиндажа. Высокие сосны стояли в чистом осеннем воздухе, как зеленые башни.
На земле, под деревом, спал разведчик, положив под голову свой, уже порожний, брезентовый пояс.
Комиссар задумчиво посмотрел на него, потом тихо сказал:
— Все–таки, я думаю, мы его еще когда–нибудь услышим. — И снова повторил: — Замечательный музыкант!
В воздухе с ревом, почти задевая макушки деревьев, пронеслась стая наших штурмовиков. Мы услышали, как артиллерия начала мерно бить по огневым точкам врага.
Точки эти были выявлены вчера нашим разведчиком.
1941
На нашем участке фронта переправы стали местом самых жестоких боев.
Тишайшие заводи с белыми пятнами кувшинок, берега, опушенные ивами, отмели, стеклянно мерцающие водой, — все прорезано глубокими земляными укреплениями.
Их нет больше, кротких рек, они стали теперь водными рубежами.
Для танковой бригады нужно было соорудить переправу: одну — настоящую, по которой тяжелые машины могли бы неожиданно ворваться в расположение врага, другую — ложную, чтобы отвлечь внимание противника от первой переправы.
Ложную переправу вызвались строить бойцы второго взвода саперного батальона. Они должны были сколотить мишень для врага и оставаться на этой мишени до конца операции.
Столяр Григорий Березко даже среди лучших мастеров слыл у себя на родине великим искусником. Узор резных наличников, который он надевал на хаты, могли повторить потом только кружевницы.
Но и тогда, когда из толстых бревен вязались перекрытия для блиндажей, Березко был не последним.
Березко любил свой труд, свое ремесло и был очень нетерпелив к людям, не умеющим находить радость в работе. И потому не пользовались у него уважением Василий Нещеретный и Петр Неговора, молодые саперы, которые с охотой променяли бы весь свой шанцевый инструмент на любую винтовку, — они безмерно завидовали всем тем, кто в тесных схватках бьет фашиста и штыком и гранатой.
Однако ребята горячо принялись за дело. Боясь, чтоб противник не проворонил возводимую ими ложную переправу, саперы начали свою работу с излишним шумом и треском.
Стоя по пояс в воде, они били бабой по сваям так, чтоб удары звучали как можно громче.
И враг не заставил себя ждать. Батарея открыла огонь по переправе. Пенистые столбы грязной воды поднялись вверх, вздыбленные фугасными взрывами.
Труд воодушевляет человека. Но работать для видимости — строить мост, которым никто никогда не воспользуется, сколачивать хилую тень моста — и впрямь тошно.
