День шел своим чередом и в короткие минуты передышки Гермиона все время возвращалась в мыслях к Блэку. Она должна была решить эту загадку, хотя бы для того, чтобы больше не мучиться сомнениями. И чтобы одной неудачей стало меньше. Постепенно, к вечеру, план стал вырисовываться, оставалось навести кое-какие справки, тщательно подготовиться и… набраться смелости, нет, поправила себя Гермиона, смелость тут не причем, надо было как-то договориться с собой на тему применения заклятий к маглам. По этому вопросу они часто спорили с Роном и Гарри, которые были абсолютно уверены, что если заклинание безобидное, вреда не наносит и человек о нем не знает, то и говорить не о чем, все в порядке! А она им рассказывала о свободе воли и праве каждого знать, что с ним делают. И вот теперь она сама собиралась использовать на человеке пару заклинаний, безобидных, и все же — без ведома и не спрашивая. Она собиралась обманывать и пока не могла придумать оправдания, которое примирило бы ее с собой.
План был готов через неделю.
А как только был готов план, сомнения исчезли. Недаром Гермиона так любила списки и составляла их мысленно даже когда просто собиралась выйти из дома на работу. План, в котором были предусмотрены самые разные варианты развития событий, с расчетом лучшего времени воплощения задуманного (нумерология оставалась увлечением Гермионы до сих пор), позволял поверить, что все под контролем.
Все получилось. В выбранный заранее день, Гермиона аппарировала к «Полнолунию», подождала, когда появится Блэк (да здравствуют расчеты — ждать пришлось сущую ерунду), оставалось всего-то пройти мимо, случайно задев его локтем и оставить на рукаве магический маячок, позаимствованный у Рона — новая разработка, по мотивам «Карты мародеров»: маячок, как живой паучок, должен был перебраться на открытую кожу и слиться с ней, после чего маячок было невозможно ни смыть, ни потерять. Теперь на специальной карте Лондона месяц-другой будут отражаться все перемещения Блэка.
Несколько дней Гермиона прилежно изучала его маршруты и записывала в специальную таблицу.
Алисе становилось все хуже и хуже и Гермиона места себе не находила, а когда становилось совсем тоскливо и хотелось сдаться, она запиралась в маленькой пустующей палате, вытаскивала карту и таблицу и возилась, пока не становилось легче. Поначалу она была уверена, что всех перемещений Блэка будет путь из дома на работу и обратно, но оказалась неправа. Вставал он рано, если учитывать, что ложился за полночь, считай, что совсем и не спал (Гермиона сделала пометку в графе «общее со Снейпом»). Утром он отправлялся то на рынок (тут все ясно — по работе надо), или гулял, бродил без цели или бегал: на карте вычерчивались причудливые круги и восьмерки. Иногда он заходил в художественную галерею на Адамс роуд, иногда — в ресторан или кафе. Неизменным было его появление на работе в три пополудни. После этого он если и отлучался, то редко и ненадолго. Заполняя таблицу, Гермиона размышляла, с кем он ходит в кафе? С какой-нибудь подругой? Или один? Зачем то и дело наведывается в галерею? Любит искусство? Она смотрела на причудливую вязь, покрывшую карту Лондона, как будто траектория движения Блэка могла дать ответы на вопросы.
Прошло еще две недели. Алисе становилось то чуть-чуть лучше, то совсем плохо. Белинда назначила консилиум.
— Зелье «Сна без сновидений» ей давать больше нельзя… — Гермиона, как ведущий целитель рассказывала остальным, как обстоят дела. Можно было бы и не повторять — все целители их отделения знали историю болезни Алисы чуть ли не наизусть. Но никто не знал, что делать. Боль и страх поглощали разум Алисы и вместе с тем, непостижимым образом, оживляли давно умершие воспоминания. Алисе казалось, что она опять маленькая девочка и, теребя край свой сорочки, она звала маму плаксивым высоким голосом, наотрез отказываясь общаться с кем-то другим. А потом, резко заваливалась на бок и выгибалась дугой, словно на нее все еще была направлена палочка Белатрикс Лестрейндж… Об этом и о другом Гермиона рассказывала спокойно и четко, вычленяя главное и не позволяя эмоциям прорваться наружу. Ей хотелось плакать, она знала, что Алиса страдает с каждым днем все больше, но поделать ничего не могла и, что хуже всего, была уверена, что в этом — ее вина. Не стоило пытаться улучшить состояние Алисы, надо было проявить мужество и остановиться…
Белинда выслушала Гермиону, за ней — всех до одного целителей отделения (их было пятеро, да пару пришли с общего отделения), помолчала — все ждали затаив дыхание, будто Белинда могла одним взмахом волшебной палочки помочь Алисе раз и навсегда.
