— Ничего, ничего... — бормотал он. — Вы не пугайтесь... Из этим зубом все равно мало толку. Надо быть храброй.
И табачные окровавленные пальцы поднесли к её глазам вырванный зуб, а горничная подошла и подставила к её рту чашку.
— Дома вы холодной водой рот полоскайте... — сказал Финкель, — и тогда кровь остановится...
Он стоял перед ней в позе человека, который ждёт, когда же наконец уйдут, оставят в покое...
— Прощайте... — сказала она, поворачиваясь к двери.
— Гм!.. А кто же мне заплатит за работу? — спросил смеющимся голосом Финкель.
— Ах, да... — вспомнила Ванда, покраснела и подала выкресту рубль, вырученный ею за кольцо с бирюзой.
Выйдя на улицу, она чувствовала ещё больший стыд, чем прежде, но теперь уж ей было стыдно не бедности. Она уже не замечала, что на ней нет высокой шляпы и модной кофточки. Шла она по улице, плевала кровью, и каждый красный плевок говорил ей об её жизни, нехорошей, тяжёлой жизни, о тех оскорблениях, какие она переносила и ещё будет переносить завтра, через неделю, через год — всю жизнь, до самой смерти...
— О, как это страшно! — шептала она. — Как ужасно, боже мой!
Впрочем, на другой день она уже была в «Ренесансе» и танцевала там. На ней была новая громадная красная шляпа, новая модная кофточка и туфли бронзового ц вета. И ужином угощал её молодой купец, приезжий из Казани.
