И наваждение сразу рассеялось: злодейский меч вновь стал крашеной деревяшкой, а кровь, текущая из жутких ран, – соком вишен, ловко раздавленных под одеждой. Венн повернулся к подмосткам спиной и начал проталкиваться обратно, долой из толпы. Зрители, которым он помешал смотреть представление, шипели на него, толкали локтями…
Он тогда битых полдня ходил удручённый, а потом приступил к Матери Кендарат: “Как же так? О святом ведь… Не понимаю…” – “Больно строго ты с него спрашиваешь, – улыбнулась она. – Не может же он каждый день по-настоящему умирать. Душа сгорит. А у него семья небось, дети. Кормить надо…”
Тут ему стало совестно уже за себя, взявшегося судить, но потом и это прошло, и он понял: какой камешек ни подними – непременно окажется, что у него тысяча граней, и из этой-то непростоты и сложена жизнь.
… Нищий выставил перед собой миску и прошамкал:
– Подай, добрый господин.
На самом деле можно было подниматься и уходить, и, наверное, именно так и следовало сделать. Причём молча. Однако Волкодав всё же не удержался и повторил:
– В Самоцветных, значит, горах?
– Да, да, – закивал побирушка. И потянул в сторону обрывки жёсткой рогожи. – Вот, смотри, добрый господин…
Собственно, Волкодав уже знал, что именно увидит. На правой стороне груди у нищего виднелась грубо исполненная татуировка: три зубца в круге.
– Без вины пострадал… – привычно бормотал калека. – Не пожалели мальчонку… Вот, клеймо возложили… Пять лет надрывался…
– Вышел-то как? – спросил Волкодав.
– А сбежал… Как все оттуда бегут… Двенадцать душ нас в побег ушло, один я до дому добрался, а отца-матери уже и на свете нету… Так-то вот.
“Как все оттуда бегут…” В самом Волкодаве бывшего невольника не распознал бы только слепой. Отметины, благо, были такие, что, не в пример фальшивой татуировке, останутся при нём до конца дней: шрамы от кандалов и кнута, переломанный нос. Мнимый каторжник слепым отнюдь не был. “Что ж ты дорогих камушков мешочек оттуда не прихватил? – собрался было сказать ему Волкодав. –
Подобных песен Волкодав за свою жизнь наслушался множество. Самая обыкновенная “жальняя” – воровская баллада о злодейке судьбе, бросившей душу в жестокие жернова обстоятельств. Но…
Но до сих пор их ни разу не пели на мотив разудалой саккаремской свадебной плясовой.
Правду молвить, на саккаремских свадьбах венну гулять не доводилось. Мёртвых в той земле он хоронил… Да. А вот мимо радостных событий его как-то всё проносило стороной. И вышло, что плясовая подняла со дна души тёмную муть совсем невесёлого воспоминания. В этом лихом танце – танце удалого жениха – полагалось высоко прыгать и звонко хлопать себя ладонями, попадая по пяткам…
