Между тем король все шел вперед, посматривая направо и налево, и вдруг спросил у Казановы, велики ли размеры вооруженных сил Венеции, как сухопутных, так и морских, если их привести на военное положение? Казанова воспрянул духом. Вот, наконец, вопрос, на который он может дать точный ответ как настоящий знаток!
— Двадцать линейных кораблей, государь, и весьма значительное число галер, — без запинки ответил он.
— А сухопутных войск?
— Семьдесят тысяч человек, государь, все подданные Республики, считая по одному с каждого населенного места.
— Ну, это вздор, — возразил король. — Вы просто хотите меня позабавить, рассказывая мне басни! Но вы, вероятно, знаток по части финансов. Скажите, каких мыслей вы держитесь о налогах?
Казанова вдруг припомнил свои родные, столь любимые и популярные в Италии спектакли Commediae del’arte, в которых актеры берут только известный сюжет как канву для своей игры, а все сцены, все разговоры, реплики придумывают сами, тут же на сцене, без всякого суфлера. Горе актеру, который замнется, смешается, смутится, не найдется, что сказать, остановится в нерешительности хоть на одно мгновение. Публика освищет его без всякого милосердия. Вот именно в такое положение угодил и Казанова в своей беседе с королем Фридрихом. Надо было нимало не медля вступить в роль финансиста, глубокого знатока вопроса о податях и повинностях. Казанова принял важный вид и объявил, что он готов изложить свою теорию налогов.
— Конечно, теорию, — ответил король, — о практике вас никто и не спрашивает, это не вашего ума дело.
— Существует три рода налогов, — начал свою декламацию Казанова, — один разорительный, другой, по несчастью, — необходимый, а третий — всегда благодетельный.
— Отлично. Продолжайте!
— Разорительный налог — это налог в пользу королевской казны, необходимый — военный, а благодетельный — тот, который предназначен для общегосударственных расходов.
Работа была нелегкая. Казанова никогда в жизни не сочинял никакой теории налогов, даже и не размышлял об этом сюжете. Он говорил что попало, надеясь, что из слов сами собою выстроятся идеи; надо было только смотреть в оба, чтобы не сказать какой-нибудь явной нелепости.
— Королевский налог, государь, — продолжал он, — это тот, который истощает карманы народа для того, чтобы наполнить сундуки монарха.
— И этот налог всегда разорителен, говорите вы?
— Всегда, государь, ибо он вредит круговращению ценностей, которое являет собою душу торговли и поддерживает государственный строй.
— Но налог на содержание войска вы считаете неизбежным?
— К несчастию, ибо война есть бедствие.
— Пожалуй, и так. Ну, а общегосударственный налог?
— Он всегда и неизменно благотворен. Тут властитель, что берет у народа одною рукою, возвращает ему же другою рукою. Он пускает собранное богатство в общий круговорот ценностей, основывает полезные учреждения, покровительствует наукам и искусствам, которые способствуют росту общественного благосостояния. Королю остается только споспешествовать этому благосостоянию изданием мудрых законов, которые направляли бы эти налоги к вящему благополучию народной массы.
— Все это отчасти справедливо. Вы, без сомнения, знаете Кальсабиджи.
(NB. Об этом Кальсабиджи мы упоминали, рассказывая о лотерее, устроенной Казановою в Париже).
— Мне нельзя его не знать, государь. Семь лет тому назад мы вместе с ним устраивали в Париже лотерею.
— А вот, кстати, к какой группе налогов отнесете вы эту лотерею, потому что ведь это тоже налог?
— Да, государь, это налог, но налог доброкачественный, если только король обращает его на полезные расходы.
— Но король может понести на нем убытки.
— В одном случае из пятидесяти.
— Это разве вычислено с достоверностью?
— С полною достоверностью, государь, насколько она вообще возможна в расчетах политического характера.
— Эти расчеты зачастую оказываются неверными.
— Они всегда верны, если только Господь Бог остается нейтральным.
— Зачем вмешивать сюда Господа Бога?
— Если угодно вашему величеству, случай или судьба.
— Ну, прекрасно. Я, пожалуй, коли хотите, думаю так же, как вы, относительно этих лотерей, но я не люблю их. По-моему, лотерея — чистое мошенничество, и я не согласился бы на нее, если бы даже успех ее был мне доказан, как дважды два.
Некоторое время наши собеседники прошли молча. Потом король остановился, повернулся лицом к Казанове, осмотрел его с головы до ног и сказал:
— А знаете, ведь вы очень видный мужчина!
— Возможно ли, ваше величество, — воскликнул Казанова, — чтобы после такой продолжительной серьезной беседы вы могли заметить во мне ничтожнейшее из достоинств, которыми блещут ваши гренадеры!
Король отвечал хитрою улыбкой, а потом очень милостиво и добродушно сказал Казанове:
— Коли Кейс знает вас, то я с ним о вас поговорю.
Затем он снял шляпу, которую он снимал перед всеми, и поклонился. Казанова также отвесил поклон и удалился.
