А отправляли на Запад черную икру, иконы, драгоценности, золотые монеты, старые ордена. Вывозили и нелегально приобретенное промышленное серебро – его похищали главным образом на Рижском электромашиностроительном заводе, где начинал свою трудовую деятельность Борис Пуго. В цехе порошковой металлургии серебро хранилось ящиками – его использовали для изготовления контактов.
Это был хорошо налаженный промысел, у рижских контрабандистов установились надежные связи в основных европейских портах. В этом бизнесе участвовали таможенники, милиционеры. Поэтому расследованием таких дел занимался и КГБ.
Через три года, в 1980 году, Пуго назначили председателем КГБ республики. Он получил звание генерал-лейтенанта. Работа в госбезопасности наложила определенный отпечаток на его характер. Он стал более скрытным, недоверчивым и еще более осторожным. Замкнулся в своей семье. С женой они познакомились еще в институте и очень любили друг друга. Его жена Валентина Ивановна была кандидатом технических наук, преподавала.
Сын Вадим получил инженерное образование, потом его тоже возьмут в КГБ, причем в первое главное управление – внешнюю разведку. Рассказывают, что Пуго-старший был очень суров, следил за окружением сына, не пускал его на дискотеки, не позволял гулять с девочками. Борис Карлович заботился о своем авторитете в республике.
В 1984 году первого секретаря ЦК Компартии Латвии Августа Эдуардовича Восса, который восемнадцать лет руководил республикой, в Москве решили заменить более молодым и энергичным работником. Восса отозвали в Москву и в апреле назначили председателем Совета Национальностей Верховного Совета СССР – должность приятная, но безвластная.
Первым секретарем избрали Пуго. Это было неожиданное назначение. Из КГБ на партийную работу обычно не возвращали. Борис Пуго и Гейдар Алиев – исключение, оба стали первыми секретарями в своих республиках с должности председателя КГБ. Пуго избрали в ЦК КПСС, теперь он общался с высшими руководителями страны. Пленумы ЦК проходили в Мраморном зале в Кремле. Руководство партии сидело в мягких креслах, обшитых золотистым плюшем. В перерыве участники пленума спускались в подвал, где находился буфет. Кормили бесплатно, но ели, стоя у высоких столиков, обменивались мнениями, присматривались друг к друг. Высшее руководство собиралось отдельно, им чай, кофе и закуски подавали официанты.
Пуго вел себя достаточно скромно на посту первого секретаря, что в принципе было характерно для прибалтийских руководителей. Он увлекался только охотой – частая забава партийных руководителей в хрущевские и брежневские годы. Это было модно, охотились почти все крупные руководители. Правда, с годами Борис Карлович изменился. Говорят, стал высокомерно относиться к подчиненным, что производило неприятное впечатление.
Когда началась перестройка и стал исчезать страх перед репрессиями, первой проснулась Прибалтика. В Литве, Латвии и Эстонии заговорили о том, что летом 1940 года их насильно присоединили к Советскому Союзу и что они хотят вернуть себе независимость.
14 июня 1987 года движение «Хельсинки-86» провело в центре Риги, у памятника Свободы демонстрацию в память первой крупной депортации, устроенной НКВД в 1941 году. В надежде помешать демонстрации власти организовали велосипедные соревнования, которые должны были стартовать именно у памятника Свободы. Но велосипедисты никому не помешали. На Бастионной горке собралось около десяти тысяч человек с красными и белыми цветами, символизирующими цвета флага независимой Латвии.
Туда были стянуты большие силы милиции. Приехал председатель КГБ Станислав Зукулис, сменивший на этом посту Бориса Пуго. Но тронуть демонстрантов не решились. На следующий день второй секретарь ЦК Компартии Латвии – эту должность занимал человек, присылаемый из Москвы, – выразил возмущение нерешительностью милиции. Но уже было поздно. 25 марта 1988 года латыши устроили первое шествие с цветами в память жертв послевоенных сталинских репрессий.
В апреле группа ученых отправила в главную партийную газету «Циня» открытое письмо с предложением создать в республике государственный комитет по охране среды. Письмо не напечатали, но его авторов пригласили в ЦК Компартии Латвии.
«Принять нас согласился Борис Пуго, – рассказывал один из участников беседы журналист Дайнис Иване. – Он сидел за столом, слегка ссутулившись, сцепив пальцы, и слушал. Не уверен, все ли он понимал, ибо разговор велся на непривычном для него латышском языке. Не знаю, понял ли он, обрусевший латыш из России, наследник династии красной номенклатуры, понял ли он вообще, чего и почему хочет народ… Но Пуго согласился с нашим предложением».
